Автор: Камиль Гимаздтинов

Благодаря пандемии коронавируса и массовому переходу на дистанционную работу киберпреступления вышли на новый уровень. По прогнозам «СберБанка», к концу 2020 года убытки российской экономики от них составят около 3,5 трлн рублей. В 2021 году сумма может удвоиться. На этом фоне особенно важной и полезной становится профессия киберкриминалиста.

О буднях специалистов на фестивале науки и техники Университета Иннополис «Просто» рассказывала тренер по компьютерной криминалистике компании Group-IB Светлана Островская. Enter поговорил с ней и выяснил, есть ли смысл заклеивать вебку и стоит ли полагаться на антивирус.

— Кто такие киберкриминалисты и чем они занимаются?

— С каждым годом количество цифровых преступлений растет. Энтузиасты занимаются мошенничеством на низком уровне, организованные группировки и проправительственные хакеры — масштабными атаками в разных сферах. А так как у нас очень много тех, кто атакует, должны быть и те, кто нас защищает и расследует преступления: компьютерные криминалисты или киберкриминалисты.

Как и Шерлок Холмс, киберкриминалисты ищут доказательства и делают выводы. Данные из определенного набора источников анализируются, интерпретируются специалистом и могут использоваться либо в суде, либо в коммерческих и внутренних исследованиях компаний, и добавляться в базы Threat Intelligence (сводки данных по киберугрозам, — прим. Enter).

— Расследованиями занимаются частные компании?

— И государственные организации — тот же самый отдел «К» по расследованию киберпреступлений. Вопрос только в квалификации.

— Недавно в МВД заявили о создании киберполиции. Зачем?

— Основная проблема в том, что количество киберпреступлений особенно сильно растет в условиях пандемии и удаленки. Соответственно, на борьбу нужно больше ресурсов. Насколько появление киберполиции повлияет на продуктивность борьбы, будет понятно после начала ее деятельности. Ключевую роль тут играет не только количество людей, но и качество их подготовки.

— По сведениям Генпрокуратуры, самые распространенные киберпреступления в России связаны с доступом к личным данным и электронным кошелькам. Почему так происходит?

— Киберпреступления бывают разными, каждый год тренды обновляются. До 2020 более-менее были распространены атаки на энергетику и телекоммуникационный сектор — этим больше заняты спецслужбы и проправительственные группировки разных стран. Многие группы занимались атаками на банки и финансовые организации. Это организованные группировки, которые полностью проходили путь от проникновения в банковскую сеть до получения доступа к изолированным сегментам, где располагается, например, система управления карточным процессингом (технология «доставки» денег от покупателя до продавца, — прим. Enter).

В самом 2020 году атаки распределились по всем секторам. Было огромное количество шифровальщиков (вирусов, шифрующих данные, — прим. Enter), ажиотаж начался с весны. С их помощью можно заработать не меньше, чем в случае успешной атаки на банк, а техническое исполнение — значительно проще. Набирают обороты Big Game Hunting — атаки на крупные компании с целью получения значительного выкупа. К этим атакам присоединяются новые группировки, появляются коллаборации представителей киберкриминального мира. Первые громкие случаи массового заражения произошли в 2017 году. После все поутихло, хотя были мелкие случаи. Пользователи загружали что-то с торрентов и им «прилетало», но с обычных людей выкуп небольшой. Во время пандемии взломщики начали активнее получать доступ к организациям. Тут началось самое интересное, потому что все переключились на этот тип атак — даже группы, которые имели технологии и успешный опыт в финансовых атаках без шифрования.

— Получается, наши данные никто не способен защитить?

— Все зависит от нас самих. В банках и компаниях не так легко получить доступ к данным, но даже там все сводится к человеческому фактору. Основных векторов получения доступа в сеть в этом году два — фишинг (рассылка писем с вредоносной ссылкой или вложением, после открытия которых пользователю загружается ПО, предоставляющее доступ к компьютеру жертвы, — прим. Светланы) и брутфорс-атаки (метод взлома учетных записей путем подбора паролей к ним, — прим. Enter). Так как с пандемией многие перешли на дистанционную работу, стало больше возможности брутфорсить. Люди очень любят пароли, которые легко запомнить — это плохо.

— Как обезопасить себя от вирусов и брута?

— В обществе сложилась привычка чистить зубы и умываться по утрам, но цифровая гигиена у нас почему-то на очень низком уровне. Она заключается в том, чтобы не посещать подозрительные ресурсы, обращать внимание на защищенность соединения, смотреть на домен в адресной строке браузера. Вместо простых паролей, записанных в текстовом файле на рабочем столе или на стикере на экране, использовать менеджеры паролей, которые помогут генерировать и хранить сложные комбинации из разных символов с верхним/нижним регистром, цифрами и знаками.

Важно устанавливать на телефон обновления приложений и следить за предоставляемыми разрешениями. На Android очень популярно разрабатывать трояны, использующие accessibility-сервис. Он помогает управлять телефоном людям с инвалидностью или тем, кто временно не в состоянии в полной мере взаимодействовать с устройством, и может делать огромное количество операций. Даже разблокировать устройство и совершать действия с выключенным экраном — пользователь не поймет, что происходит. Казалось бы, у Google официальный Play Market, и если мы устанавливаем что-то оттуда, то все должно быть хорошо. Но на деле исследователи периодически находят на платформе что-то вредоносное и нелегитимное.

Так что, хоть это и не обеспечит стопроцентной безопасности, нужно всегда устанавливать приложения только из официальных источников, проверять разработчиков, рейтинг и комментарии. На компьютерах достаточно таких же базовых действий — обновлять браузер, не использовать сторонние плагины и так далее.

— Нужно ли заклеивать вебку?

— Да! Сейчас во многих браузерах запрос на доступ к камере высвечивается отдельным уведомлением. Но помним про человеческий фактор: люди очень любят ходить по разным сайтам и устанавливать программы, которые зачастую могут оказаться вредоносными. Ничто не мешает пользователям случайно установить с игрой вредонос, который сможет подключаться к вебке и позволять атакующему наблюдать за ними.

— При том все больше личной информации собирают голосовые помощники и онлайн-сервисы. Как быть с этим?

— Во всем есть плюсы и минусы. С одной стороны, сбор информации позволяет поставщикам услуг лучше работать — предлагать товары или контент по возрасту и интересам. С другой стороны, не хочется, чтобы за тобой следили. Но существуют альтернативы, которыми можно пользоваться.

Если очень хочется анонимности, воспользуйтесь браузерами и поисковиками, которые не хранят информацию — например, DuckDuckGo. Режим анонимности можно включить в том же самом Chrome.

— Разработчики операционных систем последних поколений, в особенности iOS и Android, утверждают, что их взлом практически невозможен. Тогда каким образом в сеть регулярно сливаются фото и другие данные?

— Защищенность операционных систем больше про эксплуатацию уязвимостей, а сливы в сеть часто связаны с социальной инженерией или слабыми настройками безопасности пользователей соцсетей и различных сервисов. Информация выманивается либо через общение, либо через взлом аккаунтов, либо пользователя обманом заставляют что-то установить. Действует человеческий фактор, разработчики тут ни при чем.

— Окей, от мелких преступлений можно обезопаситься самому. Но почему про некоторые крупные кейсы — например, про «Гидру» — знают все, но никто не может с ними разобраться?

— «Гидра» — просто маркетплейс, и кстати, подконтрольный. Соответствующие органы могут зарегистрироваться там и ловить продавцов. Пользователям стоило бы задуматься: никогда не знаешь, с кем контактируешь — с реальным торговцем/покупателем или с дядечкой в погонах. То, что такие проекты не закрываются, а находятся под контролем, несет определенную пользу.Выявить всех участников и единоразово арестовать не всегда легко. Найдут одного — останутся еще люди. Американский маркетплейс Silk Road полностью контролировал один человек. Его нашли, предъявили доказательства и арестовали. Но даже при том, что один сайт закрылся, последователи тут же открыли другие.

— Возможно ли вычислить киберпреступников поименно?

— Расследования и атрибуция — дело совсем не простое, но у нас имеются для этого специальные технологии. Например, Threat Intelligence and Attribution прошла проверку «большой четверки» (четыре крупнейших в мире сети компаний, предоставляющих аудиторские и консалтинговые услуги, — прим. Enter) на соответствие рекомендациям в сфере кибербезопасности. Cистема позволяет применять данные о тактиках, техниках, инструментах и активности атакующих для исследования и атрибуции кибератак, а также охоты за угрозами. Она была применена в нашей совместной операции с Европолом и полицией Италии, Венгрии и Великобритании Carding Action 2020, направленной на борьбу с подпольным рынком продаж данных скомпрометированных банковских карт. Благодаря анализу данных, собранных из кардшопов, закрытых форумов, ботнетов и JS-снифферов, TI&A удалось предотвратить потенциальные убытки на сумму около 40 млн евро.

Раньше мы говорили о том, что у группировок свои наборы инструментов, определенные техники и тактики, а теперь все становится все более размыто. Инструменты и техники переходят из группы в группу, и сложно сказать, кто кого атаковал, но еще возможно. Есть аналитики, которые пытаются связать факты, как минимум, с определенной страной. Если задействовать большие ресурсы, можно дойти и до конкретных людей. Иногда атакующие выдают себя постом в соцсети или через общение с родственниками. Владельца Silk Road вычислили, потому что его реальный адрес засветился в посте на форуме о биткойнах.

— Вам или вашим коллегам приходилось вычислять опасных киберпреступников?

— Не могу рассказать много, но недавно у нас вышел официальный отчет по трендам — туда вошли атаки проправительственных и других группировок, атаки на ядерный, телекоммуникационный и энергетический сектор. В том числе информация о задержанных мошенниках. В общем, расследования продвигаются, реальных людей вычисляем, часто доходит до ареста.

Например, недавно мы провели операцию Falcon совместно с Интерполом и полицией Нигерии. В ходе операции была ликвидирована группа, которой удалось скомпрометировать около 500 тысяч государственных и частных компаний из 150 стран. Наши эксперты установили личности киберпреступников, за ними следили около года, связывая разрозненные события, атаки и инструменты воедино. В результате в Лагосе было проведено задержание троих участников группы.

— С чем связано появление крупных хакерских сетей без постоянного членства, вроде Anonymous? Как люди участвуют в их акциях и зачем?

— Это же не организованная преступность с целью взломов и хищений. Людей беспокоит какая-то идея или проблема, и они пытаются привлечь к ней внимание. Так же в реальном мире проходят митинги и протесты — только в интернете люди не выходят на площадь, а DDoS’ят (совершают DDoS-атаки, — прим. Enter) или делают deface (заменяют главную страницу сайта на другую, зачастую с блокировкой остальных страниц — прим. Enter). Например, каждый год Anonymous проводит атаки в память о жертвах Холокоста. Сеть публикует список целей и люди, которые хотят поддержать идею, добровольно пробуют ломать или ронять различные сервисы. Информация об успехах так же попадает в сеть. Здесь нет коммуникации напрямую, только через открытые источники.

— Как остаются в безопасности люди, которые призывают в открытых источниках «взломать Пентагон»?

— Призывы взломать Пентагон часто могут оказаться шуткой. Русских хакеров не первый год обвиняют во вмешательстве в выборы Президента США. В 2020 прошли новые, и незадолго до них люди начали шутить на форумах по инерции: «Как будем взламывать выборную систему? Давайте через портал госуслуг! А нам заплатят?». Есть грань между юмором и серьезными призывами. Последние могут плохо закончиться, но шутников в России все равно сильно больше.

— Насколько, по-вашему, верен тезис о хакинге как новом источнике власти, который в своей книге предлагает Туровский?

— По сути, мы к тому и приходим. У многих государств появляются кибервойска, технологии развиваются и позволяют делать много всего. Идет та же информационная война в киберпространстве, получение доступа к секретным данным и разработкам. И власти будет больше у тех, у кого хватит сил и возможностей владеть информацией. В 2020 году некоторые государства уже признают свершившиеся против них кибератаки. Хотя много и ложных обвинений. Достоверные источники говорят, что определенные группировки относятся к определенным странам. Они есть и у России, и у Китая, и у Кореи.

Об атаках всегда сообщают страны-жертвы, и случаев становится все больше. В прошлом году была атака на гидроэлектростанцию в Венесуэле, целые штаты больше суток оставались без электроэнергии. Идут атаки на критически важные инфраструктуры, на ядерную промышленность — борьба, в основном, происходит у Ирана с Израилем и Индией.

— Кто сегодня с большей вероятностью побеждает в войне анонимных хакеров и служб безопасности крупнейших стран?

— Очень сложный вопрос. Спецслужбы, по сути, тоже занимаются атаками. Проправительственные группировки лидируют по технологиям — у них больше инструментов и реализованы удачные атаки, методы которых еще неизвестны.

Интересно, когда в сети появляются сливы про группировки. Например, в прошлом году был хороший про Oilrig (иранское объединение хакеров, — прим. Enter). Человек под ником Lab Dookhtegan представился бывшим участником группировки и начал скидывать информацию про инструменты и атаки. Непонятно, было ли это предательство изнутри или взлом снаружи. Так называемый «обратный взлом» вызывает много вопросов с этической точки зрения, но на данный момент только спецслужбы и проправительственные группировки имеют право безнаказанно (в нашей стране) взламывать других хакеров.

— Все чаще приходится слышать о новых национальных сертификатах безопасности в разных странах — буквально в начале декабря киберучения проходили в соседнем Казахстане. Насколько вероятно, что в цифровом пространстве все-таки проведут границы?

— Казахстан предпринимает не первую попытку. Национальный сертификат пытались вводить еще около года назад: попросили граждан использовать его для посещения разных ресурсов. Такой сертификат дает государству полный доступ к трафику пользователей. Его ввод можно прикрыть заботой о безопасности, мол, «мы так отслеживаем мошенников, плохих людей». Но важно понимать, что шифрование придумали не просто так. И не просто так Google и Mozilla выступили против и заблокировали национальный сертификат Казахстана.

Дело в том, что получение доступа к трафику третьей стороной нарушает некоторый договор о доверии. Она может не только читать информацию, но и расшифровывать ее, а данные — подменять. Здесь все немного сложнее, чем забота о безопасности. А проведение «границ» и ограничение ресурсов все равно, по сути, особо ничего не дает: в Китае заблокировали сервисы Google, и китайцы познакомились с VPN.

— Существует ли вероятность, что киберпреступления смогут раскрывать машины, или это слишком сложная задача, чтобы ее делал не человек?

— На данный момент такое сложно представить. Казалось бы, что может быть проще поиска и анализа доказательств? Есть определенные источники артефактов, сами артефакты и программы, которые автоматически помогают систематизировать информацию с дисков и вытаскивать нужное. Но без аналитика пока ничего не работает. Автоматизированные средства часто не справляются, и некоторые данные приходится перепроверять вручную. Когда-нибудь, через много-много лет, возможно, появится базовое решение, но пока без людей раскрытие киберпреступлений не представляется возможным.

Изображения: Саша Спи

Слово «рюмочная» давно перестало ассоциироваться у горожан с чем-то опасным и маргинальным. Наоборот, популярность крепкого алкоголя растет вместе с культурой его потребления. Прямо перед Новым годом в Казани открывается еще одно заведение для любителей настоек с говорящим названием «Ликер’s». В меню — ликеры, коктейли, разносолы, пельмени и бутербродные сеты.

Партнерский материал 

Планы на будущее

Основатели заведения планируют устраивать здесь вечера с диджеями и живой музыкой, а в перспективе даже рэп-вечеринки. По словам Алексея, в «Ликер’s» можно будет проводить препати и афтерпати студенческих мероприятий, неслучайно целевая аудитория проекта — люди около 20 лет. Для любителей менее шумных ивентов готовят турниры по лото, нардам, домино, шашкам, шахматам. В качестве призов обещают настойки или ингредиенты для них.

«Ликер’s», как и «Ариба Пицца», станет сетью. Владельцы надеются занять 20% от всего сегмента городских рюмочных. Уже есть планы по открытию в других районах города, но их реализация зависит от тяжести коронавирусных ограничений. Пока заведение работает на Пушкина, 28 с 17:00 до 00:00, но в дальнейшем расширят как дневное, так и ночное время — в идеале до шести утра.

В ноябре 2020-го иммерсивному шоу «Анна Каренина» исполнилось два года. 16 сюжетных линий занимают больше 50 часов реального времени, но поскольку развиваются параллельно, запросто умещаются в четырехчасовой спектакль. Разобраться во всех тонкостях постановки за один сеанс невозможно — особняк таит в себе немало тайных локаций и интересных предметов.

Enter разобрался, что к чему в доме Карениных, и рассказывает о семи секретах, которые помогут взглянуть на спектакль с неожиданной стороны.

Журналист Enter Камиль Гимаздтинов и режиссер шоу Диана Сафарова

VIP-лаундж

Раньше попасть сюда можно было только VIP-зрителям, но с недавних пор условия изменились — иногда локацию открывают для всех гостей, достаточно купить билет на поезд в кассе на вокзале. По сути, это чилл-зона, которая предназначалась, чтобы отдохнуть от шума спектакля за напитком. Комната была относительно скромно обставлена, но в этом году концепцию обновили: локацию сделали более проработанной и уютной, сменили оформление, приглушили свет и повесили зеркала. Теперь в ней больше чувствуется XIX век, а атмосфера стала мистической и загадочной.

В праздники бармен угощает гостей чем-то особенным. А еще может просто поговорить со зрителями и подсказать, куда стоит пойти и что посмотреть. Иногда в комнату заходят и персонажи спектакля, но это происходит редко и подгадать такой момент сложно. Зато в «Анне Карениной» есть моменты, когда герои взаимодействуют с отдельными зрителями и уводят их куда-нибудь для персональной сцены. Так что легче просто следовать на хвосте истории — может, Вронский или Левин вас сюда заведет. А еще в VIP-лаундже можно вытянуть «предсказание от Льва Толстого». Автору этого материала, например, писатель посоветовал учить физику.

Головной мозг спектакля

Многие зрители могут и не догадываться, что в доме Карениных есть третий этаж — чердак с комнатами технического сопровождения. Отсюда ведется управление спектаклем и с помощью видео с камер наблюдения и раций в реальном времени раздаются указания администраторам, реквизиторам, служителям особняка и другим работникам шоу.

По словам режиссера Дианы Сафаровой, сложнее всего было сводить здесь сюжетные линии спектакля перед премьерой. Репетировали вначале по сценам, потом, параллельно несколько линий — за каждую отвечал отдельный человек. Звуковую картину собирали за несколько дней до спектакля. Весь первый месяц после премьеры создатели шоу примерялись и сводили все воедино. Теперь это отлаженный механизм — даже свет и звук, где это возможно, уже синхронизированы и «повешены» на одну кнопку. Но пробный спектакль «для своих» два года назад дал понять, что время показа может запросто увеличится с трех до пяти с половиной часов просто из-за количества зрителей.

Сейчас спектаклем управляют на автомате. Выпускающие режиссеры смотрят на изображение с камер в нужных локациях и по движениям актеров ориентируются в хронотопе. За счет того, что локации просматриваются с разных сторон, бывают забавные наблюдения. Например, в сцене теневого театра с участием Анны, Вронского и Каренина зритель видит интригующую постельную сцену. А за ширмой все происходит механически, под счет и выглядит так, будто три актера занимаются физкультурой.

Где переодевается Анна

В особняке есть секретные локации, в которые нельзя попасть, но можно увидеть. Одна из них — «зазеркальная комната» Анны. Здесь героиня переодевается для бала прямо перед зрителями. Гости заходят в гардеробную в доме Карениных и видят зеркало в пол. В определенный момент позади него включается свет и появляется еще одна комната с платьем на манекене. Его Анне по всем канонам XIX века помогает надеть помощница. К сожалению, комната с зеркалом довольно тесная и, скорее всего, не вместит всех желающих посмотреть сцену.

Кстати, Анна — единственный персонаж шоу, сменяющий наряд полностью, у остальных костюмы легко трансформируются по ходу действия. Несмотря на то, что за зеркалом есть прямой проход в гримерные и герои приходят в начало спектакля именно отсюда, актеры следуют сеттингу — они находятся в доме Карениных, но не могут уйти переодеться или отдохнуть, если им захочется. Когда у кого-то отрывается пуговица или рвется одежда, костюмер выходит на площадку и подшивает все прямо на месте.

Двор Левиных

Проход на эту локацию открывается очень редко, но увидеть ее можно в любой момент из окна в доме Левиных. На старте шоу дверь во двор была открыта, но логистика перемещения зрителей и актеров не совпадала и люди ходили туда-сюда, отвлекаясь от спектакля, мешая актерам играть сцены, в том числе и очень драматичные. Организаторам пришлось закрыть локацию для всех, кроме VIP-гостей. Одного из зрителей для персональной сцены сюда все еще может вывести брат Николая — Константин.

Интересно, что во дворе всегда имитируется дневной свет — особенно при учете того, что спектакль идет вечером. У забора здесь лежат сено, бревна, топор и сельская утварь. Музыкальной темы Константина Левина в спектакле нет, поэтому здесь всегда по-деревенски тихо — только кудахчут куры и лают собаки. По словам режиссера, особенно красиво локация смотрится летом и осенью. А чувство присутствия усиливают запахи сена и бани.

Часы Левина

Одну из ключевых ролей в «Анне Карениной» играют часы, развешанные во всех комнатах особняка. Пожалуй, самые важные из них — антикварные в доме Левиных. Через них Константин решает головоломку, которой не было в оригинальном романе. По сюжету, когда Николай Левин уезжал из семейного поместья, то забрал с собой на память деталь часов — маятник. Он упоминается в спектакле несколько раз. На протяжении всего шоу часы в доме Левиных не двигаются, но после смерти Николая Константин и Кити находят маятник, с помощью которого запускают механизм и раскрывают важную тайну.

Константин Левин в версии иммерсивного шоу вообще по-особенному обращается со временем. По задумке авторов, он, как отражающий Толстого персонаж, находится вне границ своей эпохи. Он может блуждать среди обычных зрителей и единственный из героев проходит во время спектакля через транзитную зону гардероба. Константин как будто понимает и замечает немного больше — например, что все часы в особняке ходят по-разному. Это не проговаривается и не бросается в глаза, но попробуйте понаблюдать, когда пойдете на шоу.

«Загон» и труп несчастного

Единственные актеры, которые могут передохнуть во время иммерсивного шоу — те, чьи роли выстроены на танцах и пластике. Как правило, они переодеваются и могут отдышаться в небольших перерывах в так называемом «загоне». Здесь же для зрителей приготовлено несколько персональных экспириенсов.

Это комната тишины, но называется она «загон», потому что изначально художница Евгения Гаташ предлагала оформить помещение, как второе стойло для лошадей. Но быстро стало понятно, что это ни к чему. Так появилось небольшое медитативное пространство, где можно немного передохнуть и помолчать. За черной занавеской посреди «загона» находится склад. Здесь на носилках лежит труп несчастного, который попадает под поезд в самом начале спектакля.

Евангелие

Эпиграфом к роману «Анна Каренина» служит цитата из Библии: «Мне отмщение и аз воздам». Создатели зацепились за нее, выстраивая сюжетную линию спившегося и живущего практически на самом дне Николая Левина. Через предметный мир мы видим проявления остатков его прошлой жизни и один из главных атрибутов героя — Евангелие. Левин, как и его прототип Дмитрий Толстой, в молодости служил в церкви, но не выдержал и ушел в разгул. Взрослый Левин делает вид, что не верит в бога, однако в самом конце спектакля Константин находит у брата Евангелие и понимает, к чему его вел сюжет.

На первых показах шоу зрители и Константин находили книгу «Анна Каренина», но тема веры была в романе гораздо важнее. Неслучайно в спектакле Константин рассматривает Евангелие под лестницей, которая ведет к церкви. И в конце постановки Левин поднимается по ней наверх, пока Анна спускается вниз. Тем временем, Евангелие в иммерсивном шоу не единственная книга, отражающая своего владельца. У Алексея Каренина можно найти «Историю Франции», Левин любит читать о сельском хозяйстве, а в запасах у фельдшера лежат трактаты о медицине.

Фото: Зоя Рутер

Смотрим на смешные картинки в компании театрального критика

Марионетки

Фантазия отличает нас от животных. Она позволяет нам собираться в группы больше тех, в которых взаимодействуют ближайшие к нам приматы — шимпанзе: у них 30 особей, у нас многомиллионные религии, государства, партии. И благодаря фантазии мы смогли создать такую классную вещь, как театр. В нем мы спасаемся от религии, государства, денег и всего остального.

Театр кукол — идеальный театр безудержной фантазии. Советский театр скомпрометировал его тем, что отдал детям. С тех пор глупцы считают его театром для неудачников, а умники знают, где искать крутой театр кукол — или театр предмета, если пользоваться сегодняшним определением. Еще я думаю, что театр кукол может быть востребован любителями акторно-сетевой теории, центральная идея которой — «вещи тоже действуют». Театр кукол — как раз та самая история, наглядное утверждение ее в творческом акте.

Ромашки в лаборатории

Люди, которые говорят: «Долой дома с колоннами!», — и открывают театральные лаборатории, на самом деле, хотят дома с колоннами. Поэкспериментировав, они возвращаются туда и делают спектакли с ромашками, как на картинке, только высокобюджетные. Таков путь режиссера: в лаборатории в подвале он находит свой особенный язык и аудиторию, у него появляется репутация. Потом его зовут в большие театры с колоннами, и он тем же языком, которым делал спектакли про ромашки, делает «Лес» Островского.

Думаю, с начала XX века, когда появилась профессия режиссера, он может либо быть экспериментатором, либо не быть вовсе. И театр тоже может либо быть экспериментальным, либо не быть вовсе. Поэтому я без скепсиса отношусь к лабораториям. Мне кажется, это самая естественная форма театра. Все остальное — ремесло, бизнес, работа.

Современный театр

Важные дядечки в важных театрах сообщают зрителям важные-преважные мысли при помощи кукол с мечами, башен, света, звука, артистов. Важные мысли в захватывающей форме хорошо продаются. А современный театр на знание мира не претендует, он показывает только его фрагмент. И кому-то не видно целого, потому что там башня. Но если что-то не видно — можно нафантазировать. Людям, которые верят в ответы на все вопросы, нравится драматический театр. В современном театре чаще задают вопросы, а не отвечают на них. И это создает определенный дискомфорт. Так что в меме все правда — да, в современном театре чего-то не видно.

По счастью, в нем еще и скучно. Однако когда мы читаем книжку или гуляем в лесу — нас никто не развлекает, но нам не скучно. Так же и в современном театре. Классический театр стремится к сильным аффектам, нас хотят захватить, поразить, рассмешить, схватить за живое. Рядом с ним театр, который похож на путешествие, прогулку или чтение книги кажется скучным. Но только кажется — когда пару раз сходишь, становится уже по-настоящему хорошо.

Плати деньги

Если бы вы пришли «Ла Скала», то заплатили бы за гардероб — у нас вашу шубу будут хранить бесплатно. Принято ругать российский театр за высокие цены, но хронически высоки они только в Театре наций из-за особенности этой площадки: у нее нет труппы. Театр Камала, например, финансирует государство — покрывает содержание здания и оплачивает труд сотрудников и артистов. А Театр Наций платит гонорары звездам из денег, полученных от продажи билетов. Кроме того, классная режиссура и классный артист в одном спектакле — огромная редкость. За нее приходится платить не только в России.

Создавать транснациональную корпорацию театральной сфере, считаю, неразумно. Когда появлялись кино, потом видео, интернет, театр заново определял свою идентичность, и всякий раз осознавал себя местом собирания людей, митингом. Поэтому театр тем лучше и важней для людей, чем он локальней.

Обоссанный реквизит

Я помню мхатовский спектакль «Копенгаген» Миндаугаса Карбаускиса на трех артистов про встречу двух великих ядерщиков в разгар Второй мировой войны. В нем Олег Табаков играл Нильса Бора. На премьере, когда он начал свой центральный монолог — очень важный и очень проникновенный — вдруг из левой кулисы вышла кошка и пошла через сцену к правой. Она бесшумно двигалась, просто шла. Но все, Табакову дальше можно было не играть.

Известно, что кошка может переиграть любого артиста. Даже Олега Табакова. Вопрос — откуда в театре кошки? Кошки в театрах, потому что в театрах есть трюмы. А там, где трюмы — крысы, и кошки — единственное средство борьбы с ними в театре. Время от времени они норовят выйти на сцену, поэтому история про кошку, которая способна переиграть любого гения, стара как трюм.

В 2020 году время — самый ценный ресурс. Его всегда не хватает, но новые сервисы позволяют избавиться хотя бы от бытовых проблем и посвятить освободившиеся минуты отдыху или любимому делу.

Enter узнал у предпринимателя, музыканта, режиссера, блогера и арт-директора, что они успевают сделать за четверть часа — то время, пока сервис «Самокат» доставляет заказ.

Партнерский материал 

За 15 минут я успеваю составить лайн-ап концерта в парке

Я занимаюсь культурным программированием общественных пространств, наполнением их контентом и жизнью. Мы с Дирекцией придумываем для парков свои мероприятия, культурные коды и задачи в зависимости от того, что это за территория и какая позиция в городе ей нужна. Часто организовываем фуд-фестивали, праздники, детские и спортивные мероприятия и очень любим этим заниматься. Для концертов мы стараемся приглашать интересных артистов, находить новые имена, открывать путь на большую сцену казанским и иногородним музыкантам, чтобы их увидели и пригласили на другие мероприятия. Таким образом мы расширяем культуру и территорию общественных пространств.

В прошлом году мы делали фестиваль «День дружбы народов» в парке «Черное озеро». Задачей было найти необычных музыкальных исполнителей, поющих на разных языках — не только на русском и татарском, но и на чувашском, марийском, удмуртском. Группу «У ен» из Йошкар-Олы я правда нашла за четверть часа. Долго гуглила и случайно, переходя от одной ссылки к другой, услышала два трека — сразу же написала им. Нам очень понравились эти ребята, и тот факт, что выбор занял 15 минут, не сделал выступление ни лучше, ни хуже. Это был удар прямо в цель — интересная марийская музыкальная группа. Очень здорово, когда ты можешь за несколько минут найти такой самородок среди списка разных артистов.

На «Октаве» в Лядском саду у нас выступали The CheekLaWeek с Зариной Вильдановой. Буквально с первых треков все поняли — это то, чего так не хватало фестивалю. Они выступали всего 20-25 минут, но потом многие Telegram-каналы писали, какая это крутая группа. Иногда такие небольшие выступления создают новый культурный код города.

За 15 минут я успеваю записать трек для TikTok

Прошлой зимой я на пару недель отдал в ремонт свой MacBook, на котором пишу всю музыку, и столкнулся с огромной дырой в своей музыкальной жизни. Заполнил ее установкой GarageBand (приложение для создания музыки и подкастов, — прим. Enter) на телефон и за семь минут сочинил хит «Блиночки», смотря как Лия (Сафина, художница и девушка Мити, — прим. Enter) жарит блины. Придумал и спел великие строки в микрофон iPhone. Понял, что хит. Трек появился в дебютном альбоме ZVER моего кислотного сайд-проекта Acid Minerale.

Для меня такие песни — отдушина. Над одной я могу работать месяцами и годами: например, записать демо в 2014-ом и закончить за пару недель работы в 2020-ом. Но иногда ставлю себе правило оставить песню максимально сырой, не переусердствовать и просто посмотреть, что из этого выйдет. У меня и сейчас треть телефона в аудиозаметках с подобными идеями для хитов — когда-нибудь доберусь до всех!

Наверное, песня стала популярной в TikTok, потому что в ней есть все, что угодно сердцу русскому: это ода любви, преданности, активному образу жизни, достатку и благополучию. Ну и, возможно, это единственная в мире песня про блины — вот и выходит первой в поиске.

За 15 минут я успеваю ответить на 100 вопросов в Direct

Я уже много лет веду блог, и самый главный показатель для меня — обратная связь. Мне важно видеть вовлеченность и интерес людей. Чтобы он не угасал, я стараюсь общаться и уделять максимум внимания читателям, как бы это ни было сложно с точки зрения времени и ресурсов. Благодаря такой связи сохраняется доверие аудитории, и я могу обсудить любые вопросы, актуальные для меня и подписчиков. У нас теплые отношения, и для меня это очень ценно.

Я регулярно провожу формат «Вопрос-ответ», в котором может поучаствовать любой читатель. Чаще всего приходят вопросы о женской самореализации. Пишут о весе, фигуре, на тему саморазвития; спрашивают, как оставаться красивой ухоженной девушкой, когда у тебя двое-трое детей. Мои посты работают на мотивацию: подписчики видят, как блогер меняется на глазах, достигает чего-то и пишет о плюсах и минусах того, что вокруг.

Благодаря моим историям про женские боли, страхи и их преодоление люди начинают верить в себя. Переписки в Direct могут перерасти в дружбу или рабочие отношения, и мы с читателями становимся полезными друг для друга уже в жизни. Иногда приходят простые просьбы: однажды девушка попросила помочь со сбором денег болеющего ребенку. После публикации в сторис подключилось блогерское сообщество, и буквально за несколько дней мы закрыли сбор и отправили малыша на лечение.

За 15 минут я успеваю придумать вирусную рекламу творога

За четверть часа можно придумать кучу идей для роликов! Здесь бы только поставить звездочку: обещать точное количество идей за определенные минуты бесполезно. Инсайт может родиться быстро — другое дело, найдет ли он свое применение.

Записная книжка полна идей, которые ждут звездного часа. Например, что трдельник — это вафля в круговых координатах. Ну куда этот математический афоризм? Или — что сейчас делают люди, которые продавали в 90-е кассеты для денди? А если рай существует, то какие пранки делают там для новоприбывших? Одеваются в костюмы дьяволов и поджигают огонь под котлом, а потом такие: «Да ладно, это прикол, расслабьтесь. Сейчас кайфанем в раю!».

Идея формата несогласованных реклам рождалась, когда мы долго молчали, и еще долго созревала на монтажном столе. Придумывание происходит математически. Как правило, ищется месседж, который хочется донести, и под него подбирается бренд. «Чебоксарский Трикотаж» был выбран для модного ролика уже после самой начинки, но иногда процесс поиска идет с обратной стороны. 

За 15 минут я успеваю спуститься с вулкана на сноуборде

Я занимаюсь экстремальными видами спорта 17 или 18 лет. В то время еще не было никаких сноубордов — самодельный у меня появился как раз в 2002-2003 году, а через три года я купил свой первый сноуборд с ботинками и креплением за 8 500 рублей. С тех пор вокруг меня формировалась околоэкстремальная компания. Плюс я работал промышленным альпинистом, висел на зданиях на веревке. Как-то так и понеслось.

В 2013 году мне пришло в голову открыть прокат сноубордов и горных лыж в Казани. В октябре я уволился с работы, в ноябре-декабре открыл прокат на улице Галимжана Баруди и решил собрать большое коммьюнити. Мы начали кататься на автобусах на Урал, и так из местечкового бизнеса получилась довольно крупная организация, которая возит каждый сезон более тысячи человек.

На сноуборде катаюсь не так часто, как хотелось бы — летаю куда-нибудь раза четыре за сезон. В декабре катался в Италии, в январе в Сочи, потом в Грозном, в Казани немного, в Приисковый гонял в Красноярск, а позапрошлой зимой был на Камчатке. Собственно, там я впервые попробовал хели-ски. Это другая планета — жизнь делится на до и после! Когда летишь с вулкана на краю земли по нетронутому снегу рядом со своими друзьями и единственное, что видишь — вертолет в конце пути, чувствуешь эйфорию. Тогда и понимаешь, что все делаешь правильно.

В Казани нечасто открываются заведения, придерживающиеся концепции «правильного» питания, и «Пэпэ» на Камала, 4А — приятное исключение. Кафе может стать как альтернативой еде из микроволновки для офисных сотрудников, так и новым любимым местом с завтраками для обитателей центра. «Пэпэ» подойдет как следящим за уровнем калорий в блюдах, так и тем, кто давно хотел начать питаться «правильно», но почему-то откладывал.

В 2017 году предприниматели Линар Хуснуллин и Кевин Ханда запустили в Татарстане маркетплейс KazanExpress. Основатели сделали упор на быструю доставку и выгодные цены, чтобы помочь горожанам без переплат заказывать все необходимое.

Редакция Enter изучила, как работает площадка, и выбрала несколько интересных товаров, которые можно получить в пункте выдачи уже завтра.

Партнерский материал

Что заказывать

В первом казанском маркетплейсе можно найти одежду, технику, редкие сладости и многое другое — подобрали примеры, чтобы было проще сориентироваться.

Робот-пылесос

Умеет сам прокладывать маршрут по комнате и разбирается даже в самой запутанной обстановке. А еще без вашего участия вернется к зарядному устройству.

Рисовые клецки

Простое и вкусное блюдо корейской кухни в удобном формате с соусом чачжан. Маст хэв для любителей всего азиатского.

Укулеле

Маленькая гавайская гитара поможет выучить азы музыкальной грамоты и превратит вас в звезду любой вечеринки с друзьями.

Изображения: Саша Спи

30 августа под Миллениумом прошло открытие экстрим-парка «Урам». Тест-драйв нового места провели еще в июне, но из-за пандемии коронавируса и получения сертификатов безопасности горожане не могли в нем тренироваться. Теперь территория доступна для всех желающих. Enter поговорил с первыми посетителями «Урама» и узнал их мнение о локации.

Узнал об открытии «Урама» три дня назад из Enter и пришел сегодня покидать мяч. Баскетболом занимаюсь относительно недавно — всего пять лет. Решил, что если какая-то команда соберется на площадке, можно было бы поиграть между собой. Смотрел на масштабное открытие, наблюдал немного за турниром по стритболу.

Я интересуюсь командными видами спорта, но играю на любительском уровне. Думаю, такой парк — отличная платформа для проведения разных турниров: экстремальных, командных, танцевальных, по воркауту и паркуру. Здесь представлено все, что предлагает сегодня молодежный спорт.

20 лет назад я начинал свой скейтерский путь и пришел посмотреть, что было сделано в парке. В плане оборудования и безопасности все хорошо. Единственный минус, на мой взгляд — много людей, которые не очень в теме. И детишек маленьких. Они, наверное, могут пострадать.

Сам сегодня не катал из-за большого количества людей, решил не рисковать. В скейте я больше всего люблю стрит, поэтому мне нравится стрит-зона. Бигэйр еще, конечно, мощно выглядит — как трехэтажное здание, такого ни в Татарстане, ни в Казани еще не было. Мне кажется, здесь планка специально завышена, чтобы отсеять начинающих. Они могут покататься на отдельных зонах с невысокими рейлами, трамплинами.

Из программы открытия мне больше всего понравилось выступление Саши Гусева из нашей олимпийской сборной. Это очень высокий уровень, на который надо равняться. Когда я начинал, у некоторых не было даже компьютеров, но мы смотрели какие-то видео, учились чисто визуально. Сейчас можно просто приходить и тебе все покажут, если есть желание.

У меня двое детей, оба очень любят кататься на самокатах. Если сравнивать с Горкинско-Ометьевским лесом, кататься в «Ураме» намного удобнее. Там самокаты задевают дном поверхность для катания, а здесь такого нет благодаря продуманным радиусам. Очень нравится, что разделены зоны для взрослых и ребят помладше, один из плюсов — красивый вид на Казань. Дети довольны, и для меня, как для родителя, это самое важное. Надеюсь, что мы придем сюда еще покататься.

Считаю, что детей нужно вовлекать в спорт и самим заниматься спортом, потому что если не мы — кто будет для них примером? Сама занимаюсь боксом, ну и просто люблю спорт. Катаюсь на самокате — на велосипеде высоковато. Мы посмотрели соревнования на BMX, вот только что начались. Очень круто, мне очень понравилось, но страшно.

Артур: Я в воркауте уже восьмой год. Прихожу в любое место, где есть какая-то движуха. У нас есть чат во «ВКонтакте», мы списываемся и устраиваем тренировки. Раньше в городе было активное движение, потом все временно прекратилось. Зимой мы устраивали тренировки, летом выходили иногда. Сегодня решили, что стоит сюда прийти. Мне понравились тренажеры, здесь много разных форм. Думаю, будем еще возвращаться.

Даниил: Сейчас движение воркаута развивается. Приезжают атлеты из других городов, проводят свои классы. Сегодня мы участвовали в соревновании со спонсорами. 17 участников делали определенные элементы по очереди, а все остальные их повторяли. У каждого было по четыре жизни, кто не справлялся — выбывал. Мы дошли до конца. Здесь идеальный материал, диаметр трубы. Можно заниматься чем угодно: стритлифтингом, трикингом. Начинающий тоже сможет сориентироваться. Тренажеры хорошо подобраны по высоте — можно делать упражнения разного уровня.

Парк просто феноменальный — место выбрано очень удачно. Ощущаю себя, как в каком-то Сан-Франциско. Могу сравнить с Берлином, но в России подобного точно нет. Мне понравились баскетбольные площадки. Все продумано — сделано не дешево и с умом, приятно смотреть. Хорошо подошли к дизайну. Паркур-площадка очень крутая, танцевальная на высоком уровне.

Из регионов обычно все уезжают, потому что нет прогресса и перспектив. Все закрывается, ничего не открывается, люди едут в Москву и Питер. С Казанью все иначе — создавая такие площадки, город притягивает все больше народа. У меня сюда переезжает друг — видит, что здесь становится лучше с каждым годом. Из-за таких парков это особенно чувствуется.

«Урам» — хорошее место и для отдыха, и для занятий спортом. Мне понравилась организация открытия, сам скейтпарк — огромные горки с резиновым покрытием. Я всего полтора года занимаюсь скейтбордингом и пока не очень профессионально катаюсь, но планирую продолжать развиваться для себя, хотелось бы участвовать в соревнованиях. Я приехал в Казань из Глазова на учебу в университет и даже не успел познакомиться с казанским коммьюнити скейтеров. Думаю, площадка поспособствует взаимодействию экстремалов.

Я следила за открытием парка, смотрела в интернете первые промо-видео. Считаю, что это потрясающий проект. Только недавно думали о том, что именно на этой площадке около Миллениума можно разбить чудесный парк. Здорово, что это стало возможным.

Здесь есть место не только для спортивных мероприятий. Можно было бы организовать концертную площадку, тем самым сделать некую комбинацию событий. В целом, открытие организовано в отличном формате. Здесь можно посмотреть на соревнования беймиксеров, скейтеров, потом увидеть танцы. Это привлекает людей с разными вкусовыми предпочтениями.

Меня экстрим-парк вдохновил на покупку доски — я бы хотела научиться кататься. Не с целью участия в каких-то мероприятиях, конечно, а просто для собственного удовольствия.

Этот парк открыли мои знакомые, и я пришел поглазеть. Реальность превысила ожидания. Больше всего мне понравились ножки некоторых цыпочек, а также турнички. Люблю на них порастягиваться, повисеть, покрутиться, попрыгать и все такое, но мне бы лично не хотелось ни с кем соревноваться, я на турничках для собственного удовольствия. В «Ураме», в первую очередь, надо замутить концерт. Я больше по этой части. И раз это экстремальный парк, тут не хватает единоборств. Я фанат подобного, и по-моему, нужно мутить спортивный зал с боевыми искусствами.

Катание меня никогда особо не привлекало — ну скейт, разве что. Это огромная перспектива, в первую очередь, в плане культуры. У нас много бескультурных людей, и мне кажется, когда они увидят подобный стильный парк, они поймут, как пространство может выглядеть красиво.

Я пришла сюда, потому что это крутое молодежное событие. Парк все ждали давно, и я очень рада, что этим летом, наконец, получилось его открыть. Здесь большой праздник для людей разных возрастов — видела, как гуляет молодежь, родители, люди с колясками. Я рада, что успела сюда попасть, потому что через неделю уезжаю в отпуск.

Такие места помогают вырастить более осознанную молодежь. Я жила раньше в Ульяновске, и там было достаточно развита культура брейк-данса, хип-хопа, зарождался BMX. Но таких площадок совершенно не было — экстремальщики шарахались где только можно и ломали себе все. А здесь удобно, и люди будут вырастать более подготовленными, осознанными и целыми.

«Урам» вызывает у меня ностальгию — друзья ездили на «Snickers Урбанию», я сама когда-то занималась брейк-дансом. Тогда не было оформленных мест, и моя мама, например, не хотела, чтобы я занималась уличными танцами. А сейчас я вижу, как родители с детьми приходят и болеют за них. Все безопасно, комфортно. Круто было бы открыть такие места в мои 15 лет, когда я этим интересовалась.

Мы с сыном часто проезжали по Миллениуму и видели, как строился парк — ждали, когда будет открытие. Узнали, что в воскресенье, и пришли в выходной день, решила прокатиться с детьми. Тут очень здорово все сделано для молодежи. Мне понравилась паркур-зона: это близко к акробатике, и я довольно долго наблюдала, как прыгают продвинутые ребята. Я думаю, что сын теперь будет приходить сюда и мне тоже придется.

Лично мне хотелось бы, чтобы было больше площадок для размещения зрителей и ненавязчивых мероприятий. Скорее спортивного характера — развлекательного, все-таки, в городе много. Жаль, что парк не открылся раньше — можно было бы все лето сюда ходить. Надеюсь, к следующему году все будет в таком же состоянии, как сейчас: не развалится, не сломается, не протрется, и будет много людей.

22 и 23 августа прошли показы работ участников театральной лаборатории «Свияжск АРТель 2020». Одним из режиссеров в этом году стал Борис Павлович — автор множества социально-просветительских программ и художественный руководитель проекта «Разговоры» фонда «Альма Матер» в Санкт-Петербурге.

Enter поговорил с Борисом о том, почему Шойгу стоит попробовать себя в драматургии, нужно ли сегодня художнику строить диалог с государством и о чем будет новый спектакль режиссера в «Углу».

— Что такое для вас социальный театр и в какой момент вы поняли, что он вам интересен?

— В последнее время мне кажется, что правильно говорить не об отдельном «социальном» театре, а о его «социальных аспектах». Конечно, мы выделяем явление — чтобы акцентировать внимание. Но мы можем говорить, например, и о «театре для детей». Что это такое? Театр, который могут смотреть дети? Ну окей. Но ни стиль, ни жанр, ни какие-то творческие характеристики не могут быть заключены в такое понятие.

Как раз то, что возникает как узнаваемая форма детского театра — обычно чудовищная лажа. Если мы сразу опознаем спектакль как детский, значит, работают штампы и стереотипы, избыточно яркие костюмы или что-то еще. А если смотрим на авторские произведения, созданные для детей, то ничего специфически детского можем и не увидеть. Вместо этого — серьезный разговор людей в повседневной одежде или какая-то красота, как у Уилсона (американский режиссер и драматург, известный своими авангардистскими постановками, — прим. Enter). Но Уилсон же не детский режиссер. То есть, красиво можно делать для всех, не только для детей.

То же самое касается социального театра. У него есть специфический интерес, задача, которую можно сформулировать как восполнение дефицитов, связанных с общественным устройством. Социальное — навык быть вместе. В каких-то случаях он бывает утрачен или его не было, и нужно строить с нуля.

Замечательный социолог Бруно Латур считает, что нет автономной категории «социального». Социальное как связывающий все клей — фейк. Люди оказываются вместе по какой-то причине: делают музыку, укладывают асфальт, молятся Богу. И социальное возникает в результате их общности из-за того, что они вместе захвачены делом.

Мне нравится установка Латура о том, что социальное является результатом, а не исходным. Поэтому вначале должен быть крутой театр. Если театр сложился, то человеческая общность может возникнуть, каким бы он ни был — оперным, психологическим или пластическим. Мы можем делать оперу ради красивой музыки и никаких других целей не преследовать. Добиваемся этого — и все счастливы. Но мы можем преследовать и другую цель — чтобы благодаря музыке в зале встретились люди, которые никогда не виделись.

Подвох многих спектаклей, которые называются социальными, в том, что эта категория становится индульгенцией не очень хорошего театра. Социальность — не материал, а результат. Нельзя миновать фазу того, что театр должен случиться как театр. Если это опера, то исполнители должны хорошо петь, если танец — танцевать. Но здорово, когда театральные деятели видят значимой задачу конструирования общества. Вокруг много серьезных проблем. Хочется жить в обществе, которое сложно устроено, в нем люди нуждаются друг в друге и возникают взаимосвязи разного порядка.

— Таким образом, социальная и терапевтическая функции у театра были всегда?

— Конечно. Если мы посмотрим, как использовали театр древние греки, то увидим политическое и социальное. Собирался весь полис, и представления были вшиты в круг жизни города. Безусловно, присутствовала эстетическая составляющая, но она была не важнее, чем проговаривание значимых жизненных ситуаций. Неслучайно первые драматурги были полководцами и политическими деятелями. Шойгу должен писать пьесы, чтобы сформулировать какие-то вещи! Звучит как шутка, потому что мы представляем, какой будет казус, если Шойгу напишет пьесу…

— А если возьмется за стихи?

— Это лирика. Она отличается от пьесы — автор высказался и все. Драма должна носить в себе элемент универсальности, поскольку предполагает многократное исполнение разными людьми. Когда я пишу пьесу, как бы отчуждаю высказывание от себя и предлагаю другим разыграть уже не только мои мысли. Написать пьесу — пойти на риск, очень сильно подставиться. Неслучайно многие писатели проверяли себя драматургией. У Пушкина получилось: «Борис Годунов» и «Маленькие трагедии» — великие пьесы. А какие-то писатели не сумели.

Когда политики в Древней Греции писали пьесу, они проверяли свои этические, идеологические установки на убедительность. Поэтому греческая цивилизация до сих пор определяет общеевропейскую. Они нашли мысли, с которыми интересно быть в диалоге.

— Можно сделать вывод, что приходить в театр в качестве актора ценнее, нежели зрителя. Или это не так?

— Функция зрителя сильно недооценена. Он не потребитель, это искажение ХХ века. Зритель сделан таковым, его «щекочут» за эрогенные зоны, чтобы было кайфово — так происходит в массовом кинематографе и интертейменте. Есть установка: зритель ни в коем случае не может быть разочарован и должен получить, что ожидает. Такая психология не имеет никакого отношения к его функции.

Если вернуться к Древней Греции, то увидим, что слово «театр» содержит в себе тот же корень, что и слово «теория». Театр — место, где что-то пристально рассматривают. И большой вопрос, кто главнее: человек, выносящий предмет со словами «рассмотрите, пожалуйста», или те, кто выносят свое суждение и решение. Без автора ничего бы не было, но и без зрителя ничего не имеет смысла.

Зрители близки к суду присяжных. Есть адвокат и прокурор, они выкладывают на стол факты, но решают все те, кто сидит в зале. Быть зрителем — значит испытать важный опыт, когда от твоего мнения что-то зависит. И современный театр, который часто апеллирует к вовлеченности — попытка вернуть качество, которое было стерто развлечением. Ты смотришь, чтобы принять решение и сказать свое слово. Потому быть зрителем — и есть быть актором.

— Кажется, что театр последние несколько десятков лет делает все больший акцент на чувства и состояния человека. Как будто автор просит уже не рассматривать что-то, а просто созерцать. Нет такого ощущения?

— Нет ведь абстрактных авторов. Режиссура и актерское исполнение — всегда частные случаи. Не получится говорить о театре вообще. Я сам себя не очень комфортно чувствую, когда спектакль предъявляет мне готовую пакетированную информацию. Даже если это что-то очень интеллектуальное, но готовое, я всегда чувствую себя обманутым. Неслучайно Питер Брук еще в 1960-е годы писал, что существует два вида театра: мертвый и живой. И тот, и другой может быть в любом жанре и любой форме. Дело в том, оставляют мне работу или нет. Даже авторский театр, если он воспринимает себя уже все сделавшим, для меня — мертвый.

— Во время изоляции вы делали довольно интересный спектакль «Алло», представляющий собой интерактивный разговор по телефону. Вы смотрели какие-то работы других режиссеров, сделанные в то же время? Насколько живым, по-вашему, оказался театр без сцены?

— Я смотрел не очень много, потому что категорически сложно воспринимаю театр с экрана. Когда Союз театральных деятелей предложил нам с фондом «Альма Матер» что-то сделать, я придумал избегающий использования компьютера театр по телефону. Такой живой разговор мы можем представить себе и 50 лет назад, поэтому спектакль «Алло» как раз очень старомоден. Он не движет театр вперед, а апеллирует к забытым вещам. Мы давно не говорим подолгу по телефону и даже сейчас, во время интервью, пользуемся видеосвязью, потому что можем видеть собеседника. А телефонный разговор в большей степени уводит к воображению. Ты представляешь человека — это что-то очень архаичное, и потому имеющее для меня ценность.

К касающимся интернета вещам я отношусь с уважением, но интернет — вообще другой мир, я в нем чужак. Я не играю в компьютерные игры, смотрю кино как бы «старомодными глазами». Не могу сказать, что я большой знаток актуальной культуры. Может быть, моя миссия как раз в том, чтобы разрабатывать старую добрую модернистскую грядку прямого человеческого высказывания, которая для многих уже неинтересна — они ушли на новую. И мне кажется, что это правильно.

Уже давно на дворе постгуманизм и постирония, а я еще ковыряюсь с идеей гуманистических саженцев: ценностей добра и зла, верха и низа, их иерархии. Для меня все это — живые вещи, я человек скорее традиции, нежели обновления. Но понимаю, что эта традиция требует каждый день какого-то нового отношения, средств. Я ищу их как могу. С горячей симпатией отношусь ко всем, кто ищет новый язык, формы и понимаю, что мы с ними делаем разную работу. Я на их поле не игрок.

— Вы работали в государственном театре и были советником по культуре губернатора Кировской области. Как вы считаете, насколько большую роль играет сейчас государство в театральной жизни России? Его присутствие стоит увеличивать или уменьшать?

— Мы живем в сильно централизованном государстве, где все крупные компании аффилированы с государством и решение о топ-менеджменте принимается на высшем уровне. Кто находится в «Роснефти», в «Газпроме», в политике — вопрос первых лиц государства.

Театр на периферии процесса. По сравнению с тем, как государство участвует в строительстве городов или бизнесе, в сфере культуры вообще санаторий. Хотя централизованность и ручное управление отражается во всем, в том числе и в театральной повестке. Это данность, мы родились в таком государстве. Так было при советском строе, царизме и есть сейчас — при олигархическом капитализме.

Россия очень имперская и централизованная, художнику приходится так или иначе иметь дело с государством, включаться в него или оппонировать. Когда я работал в государственном театре, старался разобраться в правилах игры и довольно быстро оказался советником губернатора. Раз ты встроен в эту иерархию, надо мобилизовать ее свойства и возможности по максимуму. Оказалось, что для меня это не очень органично. Я человек, болезненно переживающий вертикаль власти, сам не люблю быть жестким руководителем. Для меня подобное неестественно и болезненно. Поэтому я легко ушел с руководящего поста и рад, что не включен в механизмы директивных решений.

Проект «Разговоры», которым я занимаюсь уже несколько лет — как раз попытка найти альтернативные, горизонтальные формы взаимодействия. Они не отрицают лидерство. Да, я руковожу этим проектом, я его инициировал, но мы ищем формы делегирования ответственности, другие способы обратной коммуникации. Для меня это очень важный предмет изучения — может ли быть в нашем централизованном обществе альтернатива, что-то еще, кроме командной системы.

— Но к выводам пока не пришли?

— Я пришел к выводу, что альтернатива не просто возможна, а категорически необходима любой системе. Это закон жизни. Сила действия равна силе противодействия, как только противодействия нет, сила угасает. Может, как раз важно, чтобы столкновения происходили на поле культуры, а не на улицах. Неслучайно в трагедии происходит очищение через страдание. Лучше, если ты пройдешь через него в своем внутреннем мире, чем будешь проверять на практике. Искусство обязано создавать натяжения и нащупывать острые вопросы, чтобы разминировать конфликты в реальности.

— А как вообще художнику, особенно работающему с социальными темами и инклюзией, строить диалог с государством?

— В вопросе уже заключен хороший ответ — нужно строить диалог. Наш проект называется «Разговоры». Мы разговаривать не умеем — умеем общаться монологически, заявлениями. Как власть. Ее главный грех в том, что она делает то же самое: «парламент — не место для дискуссий».

Мы должны учить власть разговаривать — слышать неприятные вопросы, давать аргументированные ответы. Смысл и функция фигуры Пескова в том, чтобы аннулировать диалог, давать какие-то сентенции, которые предполагают осмысление, но не обсуждение: «принято такое решение», «сделано такое заявление». Мы не касаемся повестки, но сам дискурс рупора первого лица — односторонние вещи.

Нужно учиться разговаривать, чтобы увидеть: любая точка зрения может оказаться не последней. Она может быть ошибочной, но готовой к трансформации. Пока такой готовности нет — будем находиться в деструктивном режиме.

— Создание спектаклей, вроде «Языка птиц» (спектакль с участием людей с аутизмом, совместный проект БДТ имени Г.А. Товстоногова и Центра «Антон тут рядом», — прим. Бориса), в больших государственных театрах помогает молодым режиссерам сократить дистанцию со старшим поколением и традиционной публикой?

— На самом деле, я не чувствую разделения на традиционную или нетрадиционную публику, мне оно кажется немножко лукавым. В каждом поколении есть люди, диаметрально разнящиеся по взглядам. Нельзя сказать ни по социальному разделению, ни по возрасту, как они отреагируют на художественное высказывание.

Самый яростный фанат «Языка птиц» — пожилая дама-капельдинер (проверяющий входные билеты театральный служащий, — прим. Enter). Она всегда просит поставить ее смены так, чтобы попасть на спектакль, и не пропустила еще ни один из нескольких десятков показов. При том дама уже пенсионного возраста. Для нее спектакль — важная часть жизни.

Важно сохранить элемент неожиданности: когда в театре появляются люди, которые сами не знали ,что этот театр для них. БДТ был очень важен как плацдарм, потому что это городской театр, куда приходят по самым разным причинам. Сохраняется воронка, в которую падает человек. Он мог никогда в жизни не встретиться вплотную с людьми с аутизмом, но благодаря тому, что «Язык птиц» идет в БДТ — встретился. Если мы имеем дело с нишевым музыкальным клубом, куда ходят панки, то тех, кто ходит в филармонию, там не окажется — и наоборот. А есть универсальные площадки. У БДТ есть этот запас, и он важен.

— Дистанцирование актрисы от зрителей в свияжском эскизе «Имя» возникло из желания испытать возможность такого театра или поиграть с условиями лаборатории и необходимостью социальной дистанции?

— Здесь одно связано с другим, потому что без лаборатории идея не возникла бы. Вот пример того, что такое разговор и диалог. Есть условия лаборатории, есть история с социальной дистанцией. Я воспринимаю ее как нечто трагичное, болезненное и хочу все еще больше обострить. Так возникли критически непреодолимая дистанция и артистка на холме. Это ответ на вызов момента, и в нем я вижу важные для меня вещи. Ужасно рад, что на обсуждении эта идея была озвучена самими зрителями: хотя человек физически далеко, он оказывается близко.

Для театра, которым я занимаюсь, важно личное высказывание артиста. Он не исполнитель, а субъект. И Регина Саттарова (исполнительница роли в спектакле «Имя», — прим. Enter) здесь, конечно, очень субъективна, личностна и отдает много своего. Для меня это важно — не только в лаборатории, вообще всегда.

— Почему вы выбрали в качестве актрисы действующего режиссера? Такое обычно не происходит просто так.

— В тексте написанной мной пьесы есть история о том, что «я — режиссер, человек, который должен все расставить, все назвать своими именами». Это монолог режиссера, который находится обычно в сильной позиции, а здесь оказывается в слабой. Человек что-то кричит издалека и тут, конечно, есть иронический диалог с тем, что режиссер — фигура, которая всегда на всех орет. Обычно его крик — проявление властной позиции, а здесь — слабости. Мол, «позовите меня, пожалуйста, я не хочу чувствовать себя в одиночестве».

Монолог я писал для себя. Вначале была идея, что мы с Региной будем вдвоем. Мне нужен был человек, который подсказывал бы мне что-то со стороны, а я бы подсказывал Регине. Но из-за того, что я застрял в Петербурге, Регина приняла на себя весь удар, и я ей восхищен. Бросить на произвол судьбы артиста без единой репетиции было бы достаточно жестко, это называется подстава. А Регине я мог довериться, поскольку она режиссер.

Работа была задумана как ниспровержение режиссера и в итоге подтвердилась тем же. Моя фигура вообще оказалась стерта с лица земли, оставлена в другом городе. Я вначале ужасно расстраивался, а потом понял, что все круто — спектакль сам себя делает. Эскиз о том, что режиссер как младенец кричит о своей беспомощности в итоге оказался эскизом без режиссера, с одинокой фигурой, которая сама ищет слова и способы их трансляции.

— Вы долго обдумывали идею? Почему взяли текст Владимира Бибихина?

— Не очень долго — результаты отбора в лабораторию были всего три недели назад. Над лежащими в основе пьесы текстами Бибихина я размышляю давно. Еще в прошлом году в Петербурге с проектом «Разговоры» я задумал спектакль-грибницу под названием «Лес», состоящую из большого количества разрозненных личных актерских высказываний. Они возникают в разных местах города, как сквозь асфальт прорастают деревья. У «Леса» нет одной площадки, нет одного круга исполнителей. И в каком-то смысле выступление Регины — пробный шаг проекта, основанного на текстах Бибихина, которые я предлагаю артистам и самому себе для изучения.

Бибихин рассматривает очень много разных аспектов человеческого бытия, и ты можешь зацепиться за то, что тебе близко. У него большое наследие, много книг издано, можно вытащить материал для очень личных монологов. Мы проверили схему с Региной, и кажется, она работает. Здорово, что благодаря Свияжску была возможность это сделать. С одной стороны, мы следовали условиям лаборатории, с другой — испытывали давнюю идею, отложенную из-за изоляции.

— Получается, эскиз дальше пойдет в работу?

— Его же не обязательно надо доделывать, это лабораторная работа. И даже не эскиз, наверное…

— Этюд?

— Да, этюд скорее. Есть в Третьяковской галерее картина «Явление Христа народу» Иванова. Там весь зал завешан этюдами к картине — голова мальчика, тело вылезающего из воды мальчика, рука Иоанна с крестом и так далее. «Имя» — такой же этюд. Он не предполагает совершенствования. Мы его попробовали, что-то проверили, что-то поняли. На обсуждении были сказаны важные комментарии — про сложности с драматургией и так далее. Их теперь надо иметь в виду в следующих работах. Что касается Регины — мне кажется, это теперь ее капитал. Если будет возможность где-то еще исполнить этот этюд, то почему нет? Такая вещь может быть и неоднократной. Но она — не заявка на спектакль, а именно лабораторная проба.

— Вы готовили спектакль дистанционно. Насколько вам было сложно и жизнеспособная ли это модель репетиций?

— Мне кажется, это неработающая модель театра. Нельзя даже сказать, что я проводил репетиции — мы с Региной переписывались, работая над текстом. Я присылал ей свои драфты, она присылала свои. Я вел мысль, а она мои предложения переводила на свою биографию. У нее были очень классные куски про Регину Дубовицкую и то, что друзья зовут ее Регин, убирая последнее женское «-а», потому что режиссер — «мужская» профессия, и она в себе женское давила. Так мы в переписке подготовили окончательный вариант текста, а дальше она уже сама залезала на холм. Ей помогала Анжела Фатхуллина из «Угла», помощник режиссера на проекте. Она была собеседником, давала какую-то обратную связь.

Нельзя сказать, что спектакль отрепетирован дистанционно — я не верю в такие репетиции. Это была пьеса, написанная при участии Регины, и она сама репетировала, выходя со мной на связь и задавая вопросы. То есть, она просто находилась со мной в контакте, я бы так сказал. Регина действительно режиссер. Когда-то она училась на актрису, у нее был опыт и есть актерский потенциал, который не используется. Все очень удачно совпало.

— В интервью «Ведомостям» пару лет назад вы говорили, что философия несценична. Вы поменяли свою точку зрения или получившийся спектакль — только эксперимент?

— Несценичность текста не означает, что его нельзя тащить на сцену. Просто буквальный перенос философии тут не работает, нужны какие-то ходы. И мы сделали достаточно радикальный шаг: от трезвости взгляда философа перешли к возбужденному крику человека на улице.

Операция очень сильно поменяла заряд, но она базируется на том, что мне в философии кажется страшно важным — на постановке предельных вопросов. Если я выхожу с вами на диалог, я делаю это по поводу каких-то очень резких вещей. И в данном случае история про имя — то, что тебя зовут, когда ты нужен другому человеку. Каждый человек существует, когда он нужен другому — очень важная бибихинская мысль. Если бы не его философия, эта мысль со всей остротой не пришла бы к нам.

Важно напомнить, что театр существует ради больших вопросов. Философия выступает тут как тренинг мысли или высказывания. Я понимаю, что такой спектакль — этапная вещь, нужно прокрутить себя через эту стиральную машинку и заниматься в том числе чем-то более разряженным, погруженным в психологию или социальные вопросы. Но вот именно проект «Лес» — тренинг на разговор о больших вещах. Если уж вышел на сцену, то говори о жизни и смерти.

— О чем будет ваш новый спектакль «Моң»? Это сюжетная история?

— Да. Сюжет придуман «патриархом» новой драмы Славой Дурненковым. Мы устроили челлендж — когда Инна Яркова предложила сделать спектакль, сразу дали себе установку сделать сюжетный ситком. Не как обычно концептуальные вещи, а настоящий сюжетный спектакль с характерами, диалогами, интригой и так далее. И мне кажется, «Моң» — хорошая точка роста для всех нас.

Спектакль о поиске чувства музыки, «пронзительности бытия» — от Бибихина мне уже никуда не деться, он проник в мою кровь! Я был, конечно, покорен замечательным словом «моң», когда узнал о нем. Оно действительно описывает что-то, что ты слышишь не ушами и поешь не голосовыми связками. То есть, некоторое пронзительное качество, неописуемое словами, ради которого все вообще и устроено. Такой священный трепет, который приходит не как мастерство, а как дар.

Изначально был запрос от «Живого Города»: сделать спектакль, в котором на равных правах существовали бы татарский и русский язык, обычно сепарированные. Тема Вавилонской башни и людей, которые друг друга не понимают, здорово нашла себя, потому что даже сами татары не могут объяснить, что такое «моң». Любопытно, что один татарин не может объяснить что-то другому татарину. Оказывается, что с одной стороны есть колоссальная разница разных менталитетов и языков, с другой стороны — непонимание, которое лежит глубже. Не понимают друг друга вообще любые два человека.

Героиня Насти Радвогиной в спектакле рассказывает про православные традиции ее прабабушки, герой Нурбека Батуллы — про традиции своих мусульманских предков. Когда люди из разных миров ищут точку, которая у них оказывается общей — это очень захватывает.

— Какова роль драматургов и насколько сильно меняются текст и задумка в ходе репетиций?

— Драматурги Вячеслав Дурненков и Ильгиз Зайниев придумали историю, у нее в сюжетном спектакле формообразующая роль. Но как в сериалах есть автор сценария, а есть автор диалогов — так и у нас. Драматурги сложили историю, а дальше уже артисты дополняют сюжетный каркас своими деталями, подробностями и мыслями.

Нурбек довольно сильно изменил героя. Он был мрачным и депрессивным, его слабостью было неверие в людей. Он никому не доверяет, и потому у него не получается музыка. Но Нурбек-энерджайзер сделал героя одержимым. Это человек, захваченный самим собой, тут есть узнаваемый нарциссизм художника. Увлеченный своей идеей, он не замечает, что люди рядом с ним могут страдать. У них есть свои интересы, но он их не видит, потому что продвигает свой замысел. Базовый образ человека, который находится в отрыве от других, сохранился, но сильно изменились мотивации, внутренние ходы. Актеры сложили пьесу своим присутствием.

— На спектакль сильно повлиял растянувшийся репетиционный процесс?

— У него есть одно положительное свойство. Первая встреча у нас была в феврале, и мы думали, что выпустим спектакль в апреле. А из-за того, что мы выпускаем его в ноябре, у актеров было время научиться играть на музыкальных инструментах. Настя Радвогина теперь не играет басистку — она стала басисткой. Когда она берет бас-гитару, ты видишь человека, который знает, где какие лады. Такое нельзя сделать за два месяца.

Более чем полугодовой период пошел на то, чтобы герои освоились. Поскольку они играют рок-музыкантов, и мы не в кино, где можно было бы просто смонтировать руки профессионала с лицом актера, то убедительность должна быть на глазах публики. Тут карантин сыграл артистам на руку. А еще за время локдауна поменялись обстоятельства выпуска: премьера будет уже в новом театральном пространстве. И художнику Ольге Павлович сейчас приходится адаптировать свою сценографию к новым условиям.

— Делать спектакль о рок-группе не с музыкантами было концептуальным решением?

— Мы придумали эту историю, представив, где могут встретиться люди из разных культур. Родилась идея о идеологически заряженном лидере, который собирает татарскую группу, и волею судеб у него оказывается русская басистка. Вопрос необходимого культурного разъяснения и вовлечения Насти в национальные моменты создает историю. Сюжет нам показался интересным и в драматическом плане, потому что есть какие-то ситуации, которые рождает этот абсурд: басистка Настя играет в татарской национальной группе. С другой стороны, все вполне реалистично, так может быть.

— Такие группы даже есть!

— Да, тут нет чего-то искусственного. И это позволяет раскрутить тему, которую мы хотим. Нам нужны были безумные артисты, которые готовы были реализовать идею. Участники группы Juna, наши музыкальные супервизоры, классно подошли к процессу — Ания учила всех петь, Марат учил играть. Они работали неформально, созванивались с артистами в любой удобный момент по Zoom, а как только стало возможно, встречались лично. Марат придумал все партии такими, чтобы их было несложно учить. Это плод работы большого количества людей.

— Выходит, музыка специально написана для спектакля?

— Да, но там есть, по-моему, два кавера на современные группы и две авторские песни.

— Будет ли в спектакле интерактив?

Мне кажется, интерактив не является обязательным условием. Как я уже сказал, главная функция зрителя — «зрить». Жесткой четвертой стены не будет, но не за счет апартов (реплик, адресованных публике, — прим. Enter). Отсутствие четвертой стены, скорее, в подаче реплик, гэговой форме существования, которая адресует зрителю: «понимаете, в чем юмор?». Мы эту манеру пытаемся схватить: когда реплика звучит, как панч.

Изображения: Саша Спи

Айрат Закиров — технический директор, пожалуй, самой необычной российской игровой студии Ice-Pick Lodge. Он начал программировать еще на первых советских ПК, а сейчас участвует в создании крупных игровых проектов, известных как в стране, так и за рубежом. В июле стало известно, что Айрат работает над созданием авторской игры «Помни», действие которой развернется в российской глубинке.

Enter поговорил с разработчиком и выяснил, как школьники становились программистами в позднем СССР, сложно ли сегодня разработать игру для издателя и зачем это вообще нужно.

Первый компьютер и «Посадка на Луну»

Я родился в татарской семье, провел детство и юность в Бугульме. Отец был родом из деревни и довольно часто, особенно летом, я бывал там. Но национальное влияло на меня мало — основной контекст взросления задавала школа. В начальных классах я погрузился в учебу и начал посещать олимпиады по точным наукам. Общался со сверстниками относительно немного — я по характеру не склонен близко сходиться с людьми, хотя довольно открыт.

В какой-то момент заинтересовался компьютерами. Мама водила меня к знакомому, который самостоятельно спаял свой ZX-Spectrum (один из самых популярных ПК в Европе и СНГ в 1980-1990-х годах, — прим. Enter). Отец, работавший главным инженером на заводе, иногда в обеденные перерывы или вечером разрешал поиграть и поработать на IBM PC в отделе программистов. Игры казались чудом. Я до сих пор отчетливо помню первую: называлась она Saboteur! Сейчас она не кажется особенно увлекательной и красивой, но в воспоминаниях остался восторг от игры и картинки — еще и цветной! Потом появились компьютерные игровые клубы, где я спускал все карманные деньги. А порой их отнимали появившиеся во время перестройки хулиганы.

В раннем детстве мы делали с друзьями бумажные игры — модифицировали существующие, вроде «Монополии», и создавали оригинальные по собственным идеям. Смутно помню: расчерчивали на ватмане континенты, перемещались между ними пешком и на судах по придуманным правилам, воевали, добывали ресурсы. Когда появился довольно популярный калькулятор МК-54, попытались перенести часть каких-то решений на него. Он служил для нас продвинутым вариантом игрального кубика, генерирующего внешние факторы среды. Про устройство писали в журналах, люди выкладывали игры, вроде «Посадки на Луну», которые как-то вмещались в крошечную память калькулятора. На этой волне я тоже стал пробовать сделать что-то свое.

Когда мне было 12 или 13 лет, я неделю часами торчал у прилавка магазина уцененки, и в итоге родители потратили чуть ли не всю зарплату на «Микрошу» (один из первых советских микрокомпьютеров, выпускался с 1987 года, — прим. Enter). Потом был «Апогей» (более поздний советский домашний компьютер, — прим. Enter) и, наконец, ZX-Spectrum. Я начал программировать что-то простое, постепенно повышая скилл. В то время программы нужно было записывать на аудиокассеты, что очень тормозило процесс. Иногда данные просто терялись.

Качественно меня сдвинула поездка в математический лагерь, которой награждали призеров республиканской олимпиады. Там я встретил парня из Казани — он объяснил мне, как поставить на ассемблере точку за 192 такта процессора, сделать бегущую строку на сдвигах и много других интересных вещей. Студенты и аспиранты КГУ преподавали нам алгоритмы. До сих пор помню ощущение восторга от алгоритмов Брезенхема для построения круга и линии только с помощью операции сложения. Во времена, когда не было интернета, такая информация просто отсутствовала или же ее было ужасно сложно добыть.

Компьютеры в общежитии и «Макдональдс» в Бугульме

На конец моей учебы пришелся распад СССР. В школе стали включать телевизор с новостями, у учеников исчезли пионерские галстуки. На улицах появились группировки, «пацаны» задавали странные вопросы, вроде «под кем ходишь?». Пропали продукты из магазинов, но родители крутились, как могли, чтобы мы с сестрой ничего не почувствовали. Я толком не заметил и не запомнил происходящее — так был погружен в занятия. Тем более, Бугульма далеко от Москвы.

После школы нужно было куда-то поступать. Директор советовал идти в МФТИ: оттуда несколько раз приезжали бывшие ученики с физмат-олимпиадами, рассказывали много интересного про институт. Ключевым фактором стало наличие компьютерной сети в общежитиях. Звучит смешно, но почти уверен, что большинство в юном возрасте принимает важные решения из-за таких мелочей.

Тогда трудно было понять, на какой факультет я хочу попасть. Ориентировался на имеющиеся баллы для поступления наверняка — тем более, первые четыре курса на разных факультетах похожи. Когда подошла специализация, я уже занимался моделированием транспортных потоков — помогал научному руководителю писать софт, который предсказывал развитие транспортной ситуации в городе на основе макроскопической модели.

Институт остался в памяти как место хороших, немного инфантильных в положительном смысле людей с особым складом ума. Сталкиваясь сейчас с физтехами, сразу «зацепляюсь с ними языками». Мы понимаем друг друга с полуслова. МФТИ не столько дает знания, сколько учит добывать и использовать информацию и снимает психологический барьер перед сложными задачами.

Раньше доступ к качественной информации был только в больших городах. Мне казалось, что в Бугульме сложно собрать команду единомышленников для разработки игр. Молодежь уезжает учиться, а потом редко возвращается. А Казань мне была незнакома — я бывал там всего шесть или семь раз. Поэтому желания оставаться и делать что-то в Татарстане не возникало. Хотя сейчас, в условиях карантина, удаленная работа может стать нормой и ситуация изменится.

Если сравнивать Бугульму из детства с нынешней, многое изменилось: дома покосились, постарели родители, на первых этажах появились магазины и «Макдональдс», выросли деревья, молодежь устраивает танцевальные батлы прямо на улицах. Мне кажется, что это интернет стирает границы между центром и регионами. Сейчас почти не имеет значения то, где ты находишься физически. Я забыл имена некоторых школьных товарищей, но до сих пор чувствую в Бугульме спокойствие. Это «свое место», каким бы оно ни было.

Естественно, моя личность несет отпечаток места, языка и людей, с которыми я вырос, но в контексте национальной идентичности я, к сожалению, ощущаю себя «белой вороной». Для меня национальный признак, помимо родственных связей, практически не имеет значения. Хотя институтские друзья, видимо, ощущали мою идентичность — постоянно по-доброму подшучивали во время учебы.

3D-симуляции и первый «Мор»

На старших курсах я выполнял редкие проекты на заказ и вел сайт со списком выполненных работ. Специально место в геймдеве не искал, но всегда делал какие-то небольшие игры, больше похожие на технические демки (демо-версии, — прим. Enter). И когда подвернулась возможность поработать в игровой индустрии, я с радостью согласился.

В одном проекте с 3D-симуляцией висели скриншоты и какая-то смешная фраза, вроде «представьте, как пуля пробивает толщу этой воды». Через мой сайт мы познакомились с будущим главой Ice-Pick Lodge Николаем Дыбовским. Он нашел первые деньги — издатель «Бука» согласился профинансировать игру «Мор. Утопия». Часть «ветеранов» студии привел Николай, часть — я. Во время работы в Ice-Pick Lodge я понял, что игры — нечто большее, чем принято считать, и долго не решался делать что-то свое. Работал над всеми проектами: «Мор. Утопия», «Тургор», The Void, «Эврика», «Тук-тук-тук», Pathologic 2.

Не знаю, похожа ли наша студия на панк-группу, но могу точно сказать, что Ice-Pick Lodge — не симфонический оркестр. У нас, скорее, творческий беспорядок. Безусловно, в студии любой человек может вмешиваться в любую часть процесса, хотя всегда есть тот, кто отвечает за проект и утверждает финальные решения. Есть примеры людей, мигрирующих из одной области в другую. Однако я не уверен, что это плюс для разработки. Лично я занимаюсь менеджментом и технической частью — работаю с программистами, художниками, музыкантами. Обычно подписываюсь в письмах как managing director/CTO, то есть технический директор и человек, принимающий решения. Довольно часто «улаживаю конфликты», коих в творческой команде хватает.

Изначально направление движения студии в большей степени определял Николай. Хотя участники, конечно, создают контекст и сильно влияют на итоговый результат. Особенно это относится к визуальному и аудиоряду. Но, кажется, с Pathologic 2 (последний и самый крупный на сегодняшний день проект студии, — прим. Enter) что-то изменилось. Собралась очень хорошая команда и ее творческий вклад в проект, возможно, превышает вклад Николая.

К сожалению, продажи проекта не оправдали наши ожидания, поэтому студия не могла поддерживать такой большой штат разработчиков. К тому же, в коллективе за годы разработки «Мора» накопилась усталость и проявились внутренние противоречия. Но расстались все полюбовно. Ребята разобрали свои ледорубы (у нас такая традиция: дарить ледоруб членам команды, которая завершила проект, — прим. Айрата) и разъехались по новым местам работы. Надеюсь, у них все в порядке. Сейчас, чтобы выжить, студия меняет вектор — мы начали делать игры не только по мотивам идей Николая. Его ресурсы не безграничны, а в студию пришли новые люди.

Зарубежные издатели и краудфандинг

В 2002, помню, у российских издателей были шальные деньги, а рынок был не так насыщен играми. Издатели меньше боялись пробовать. Сейчас все считают деньги. Просто прийти с идеей не получится — нужна демонстрация игры. Более того, у издателя должно возникнуть ощущение, что результат можно хорошо продать. Они все-таки венчурные инвесторы и понимают, что большая часть проектов не выстрелит, поэтому постоянно ищут те, что покроют убытки.

Сегодня фокус смещен на игры, про которые с первого взгляда говорят: «вау, какая отличная и, главное, понятная идея». Мне кажется, что проекты со сложной концепцией, типа «Мора», продать издателю сложнее. С другой стороны, издатели специализируются в разных нишах, так что если поискать — можно найти своего.

Выпуск игры под многие платформы сразу сильно зависит от масштаба проекта. Например, консоли — довольно слабые машины по сравнению с PC, телефоны еще хуже. Сделать проект, который работает везде — трудная задача, но если он небольшой, то все значительно проще.

Получить доступ к платформам несложно. Android, iOS — совсем без проблем. В случае с PS4/Xbox/Switch команды, которые уже что-то делали (причем не обязательно на этих платформах, — прим. Айрата), получают доступ к девкитам — устройствам для разработки игр — довольно легко. Их останется купить и провезти через таможню, что не всегда дешево и просто. Обычно отправляют куда-то друзьям за границу, а потом везут в Россию окольными путями, так как разбираться с бумагами очень сложно. По крайней мере, так было раньше.

Чтобы создать игру, нужна квалифицированная команда. Если с доступом к качественной информации сейчас проблем нет, то проблема нехватки людей выходит на передний план. Нужно, чтобы они возвращались из крупных городов и имели возможность заработать. Нужна среда для общения. Я не знаю, как сейчас обстоят с этим дела в регионах. В нашей студии несколько человек успешно работали над «Мором» удаленно. Издателю, особенно зарубежному, все равно, где вы находитесь. Может, даже лучше, если вы не из крупного города — уровень зарплат, а значит, и стоимость проекта, будет ниже.

Начинающим разработчикам денег под чистую идею, конечно, никто не даст. Так что придется потратить свое время на демо-версию для издателей, если вы не готовы финансировать и продвигать игру сами. Откровенно говоря, в большинстве случаев следует неудача — конкуренция очень высока. Но кому-то обязательно повезет — в любом случае, обретете хороший опыт. Нужно воспринимать его как часть обучающего процесса. Но не нужно делать игры, если можете их не делать — это очень рискованное предприятие.

Выход Pathologic 2 — чудо. Собрать деньги на краудфандинге очень сложно. Я сейчас почти не слежу за рынком или бюджетами проектов, тем, как они были добыты, и не знаю динамики. Но могу сказать на опыте переговоров, что бюджет игры размером с «Мор» великоват для большинства зарубежных инди-издателей.

Создать что-то конкурентоспособное могут единицы. Иногда таланта недостаточно и нужна удача. Воспринимайте отказы легче: учитесь, заводите контакты, не теряйте время зря. Если есть возможность, устройтесь на работу в крупную игровую компанию. Главное, чтобы вокруг вас были люди, которые могут и хотят вас учить. Потому что занятия с учителем обычно многократно эффективнее самостоятельных попыток. Но хотел бы подчеркнуть, что Ice-Pick Lodge — студия, которая не может до конца воспринимать игры как бизнес, потому относитесь ко всем советам выше осторожно и с долей скептицизма!

Человеческая природа и рефлексия о памяти

Сейчас у нас в работе три игры — «Нейро Сказка», «Франц» и авторская «Помни». Последняя находится в активной фазе разработки. Атмосфера «Помни» — такая смесь из сериала «Оставленные» (The Leftovers), игр To The Moon; That Dragon, Cancer; The Florence. Игра задумывалась по-настоящему «айспиковской», как некий эмоциональный опыт. И есть надежда, что игрок, пережив его, как-то изменится или что-то переосмыслит в своей жизни.

На самом деле, игра об очень простых вещах. Мне кажется, весь наш опыт состоит из каких-то очень простых утверждений вроде «время лечит», «нужно помнить», «бог есть», «бога нет». Но к таким простым утверждениям человек приходит и принимает только через череду эмоциональных потрясений. Собственно, игра и пытается построить такой эмоциональный опыт, чтобы сделать простое высказывание.Про геймплей пока не могу рассказать, поскольку еще даже не было полноценного анонса, но это игра о памяти. О том, какую роль память играет в человеческой природе, о ее связи с эмоциями, выходе из зоны комфорта и немного — о смерти. Я с возрастом набрался разного жизненного опыта, а рефлексирующий и анализирующий ум выделил из него какую-то закономерность. Захотелось создать условия, где эта закономерность повторится. Интересно, частное ли это отклонение или общая для всех вещь.

Технически проект уже работает на всех заявленных платформах, кроме мобильных. Собираются квесты и геймплей. Про уровень готовности трудно сказать — как известно, последние 20% игры по сложности исполнения сравнимы с первыми 80%.

Писательство, иллюстрация и игровое медиа-искусство

Мне кажется, именно встроенное желание донести сородичам некую пойманную закономерность сделало нас доминирующим видом на планете. И оно же создает в людях то самое ощущение: «не могу не писать», «не могу не делать». Вот мы с командой вовсю и делаем.

Я начинающий геймдизайнер, и мне сложно придумать свой мир и поддерживать его внутреннюю целостность. Я решил не изобретать колесо и взять за основу существующую реальность, она близка теме проекта. Это позволяет тоньше чувствовать нестыковки. Безусловно, повлиял и бугульминский бэкграунд. Мне нужен был образ небольшого узнаваемого многими городка «за МКАДом». Какие-то черты Бугульмы брались, но в обезличенном виде. Кстати, в игре встретится и слово «Казань» — как место, куда отъезжают и откуда приезжают некоторые герои игры.

Помимо разработки игр, я в качестве хобби занимаюсь писательством и иллюстрацией. При разработке постоянно сталкиваешься с людьми разных профессий. Мне хотелось понять, как они думают и чувствуют, когда создают произведения, чтобы общаться с ними на одном языке. Но я получаю настоящее удовольствие оттого, что пробую писать и рисовать самостоятельно. Каждая область знаний — неповторимый, сложный и интересный мир.

Я не думаю, что играм сейчас что-то мешает быть полноценным медиа-искусством. Сменится поколение или два — и игры будут точно такой же формой, как кино или литература. Уже сейчас выходят проекты, поднимающие очень серьезные темы: Papers, Please; The Stanley Parable; That Dragon, Cancer; To The Moon; This War of Mine; What Remains of Edith Finch. Молодые все понимают, но поколение не успело смениться — «у руля» сейчас люди, которые с играми знакомы не так хорошо.

Изображения: Саша Спи