Три истории абьюза в ЛГБТ и гетеросексуальных отношениях


Некоторые исследования говорят, что абьюзивные отношения вызывают стрессовое расстройство, сравнимое с посттравматическим. Жизнь в таких условиях опасна не только снижением самооценки и чувства собственного достоинства, но и тем, что жертва долго не может распознать насилие и впадает в психологическую зависимость от партнера.

Автор Enter Наталия Рогова поговорила с тремя жителями Казани о том, как они познакомились с абьюзерами, что успели пережить за годы отношений и как им удалось из них выйти.


Оксана, 29 лет

управляющая рестораном

Мне было 12 лет, когда в семье начались конфликты. Сестра плакала в подушку, а я сжимала челюсти и копила в себе ненависть к отцу. Мама считала, что детям нужен отец, поэтому мы терпели рядом человека, который становился нам все более чужим с каждым годом. Тогда меня отдали в музыкальную школу по классу гитары — считаю, что это одно из судьбоносных решений в моей жизни. Музыка была единственным средством уйти от вопроса, почему все происходит так, как происходит, и никто ничего не меняет, будто это норма.

Отец сильно и часто пил. В какой-то момент у него появилось много так называемых друзей, которые, как правило, покидали нашу квартиру с чем-то, что им не принадлежит. Дверь в общую с сестрой комнату обзавелась замком — ключ был только у нас. Мы не чувствовали себя безопасно. Уже тогда у меня появился внутренний протест: как можно разрушать изнутри то, что принадлежит всем нам, мы же семья. Этот внутренний протест к отцу плавно начал трансформироваться в скептицизм по отношению к мужчине в семье: зачем он нужен, спрашивала я себя. Снежный ком становился все больше и больше, пока я, лет в 17, я вдруг не начала замечать за собой, что девушки привлекают меня больше. Они казались мне честнее и искреннее. К тому же женщины умеют за собой следить, что мужчинам крайне редко свойственно. Все это оставалось на уровне общей приязни и ощущений: на тот момент я и подумать не могла, что выбора между мужчиной и женщиной для меня уже не существует. Странно даже то, что он изначально был у меня априорным, то есть я не думала только о мужчинах. Скорее, я думала только о женщинах, но не в сексуальном плане, а абстрактно. Момента, чтобы я села и сама себе призналась: мол, ух ты, да я лесбиянка! — не было.

«Не помню, какое количество времени наблюдала за ней, но точно ощутила — эта женщина должна быть моей»

Мою первую девушку звали Алена. Я встретила ее в коридоре своего вуза, она стояла около стены, облокотившись одним плечом на дверной косяк, и ее тело, абсолютно пропорциональное, в этом естественном изгибе магнетически подействовало на меня. Она разговаривала с одногруппниками, ее голос был мощным и ровным, в нем проявлялась некая воля, стальной характер. Я не помню, какое количество времени наблюдала за ней, но точно ощутила — эта женщина должна быть моей. Она была старше меня — это придавало намерению добиться ее внимания любой ценой какой-то оттенок исключительности.

Общение завязалось достаточно быстро — на тот момент Алена переживала расставание с молодым человеком. Мы проводили много времени вместе, гуляли, делились впечатлениями от прочитанных книг, — и все. Это длилось где-то полгода. За это время моя решимость лишь выросла, а она как будто только начинала проявлять ко мне интерес.

Не помню, кто сделал первый шаг и как это было. Но я помню, что это было не то, чего мне хотелось: ожидала большего. Тогда не с чем было сравнить, поэтому я просто подумала — это нормально. Нормально не чувствовать влечения и желания.

Скажем прямо, модель взаимоотношений в семье сильно повлияла на мое представление об отношениях: я достаточно быстро переехала к Алене и начала свои представления воплощать в реальность. По факту, единственный мой критерий отбора звучал так: люби меня, пожалуйста, И она любила, как могла. Меня не смущали вещи, которые сейчас кажутся абсолютно дикими. Например, Алена не зарабатывала. На тот момент, я уже работала, поэтому тратила свои деньги на нас обеих: так я проявляла заботу, мне казалось, что это правильно. Отец вот не зарабатывал, когда жил с нами, а мне тогда так хотелось, чтобы мама чувствовала от него поддержку. И вот я, державшая в себе так долго это желание заботиться о женщине, наконец нашла выход в том, чтобы отдавать все Алене. Звучит очень логично, если не брать в учет то, что Алена — не моя мама. Но это я поняла только через несколько лет после расставания.

Алена оказалась очень ревнивой. Я все еще не могу понять, откуда в ней было столько жесткого бескомпромиссного желания меня контролировать. Но точно могу сказать, что изначально допустила это сама. Мне было важно, что она интересуется где я и с кем я, это воспринималось как форма заботы и приравнивалось к ее любви ко мне. То, что любовь не строится на подчинении, унижении и ультимативных требованиях, мне никто не сообщал. Я чувствовала постоянную вину: задержалась, не написала вовремя, попала в пробку, не получилось купить нужное. В общем, эта модель отношений абсолютно классическая — не думаю, что в гетеросексуальных парах такого не встречается. Мы ничем не отличаемся от классических семей.

Несмотря на все «недочеты», я была благодарна Алене за то, что она сделала для меня. До встречи с ней я была склонна к депрессии и преувеличению негативных происшествий в моей жизни. От последнего я так и не избавилась, но на мир с того самого момента смотрю исключительно с позиции позитива и полного принятия. Алена научила меня: все, что происходит — все хорошо. Я говорила себе, что можно и потерпеть очередной скандал, ведь она так много для меня сделала. Удивительно, что отношения вообще не развивались и держались лишь на прошлом хорошем, которое единоразово было выписано мне как рецепт в поликлинике.

«Она сидела на подоконнике, свесив ноги за карниз, и кричала мне вслед, что если я уйду, она прыгнет»

На какой-то момент плохое все же перевесило, да так, что я начала бояться не только за себя, но и за нее. Так как (а я сейчас это четко понимаю) наши отношения были абсолютно манипулятивными, все зашло слишком далеко: прежние легкие приемы контроля и удержания во мне чувства вины перестали работать. В ход пошла тяжелая артиллерия. Я задумалась о разрыве отношений после того, как пережила одно из страшных событий в своей жизни. Я вышла из подъезда Алены и пошла к остановке. Она сидела на подоконнике, свесив ноги за карниз, кричала мне вслед, что если я уйду, она прыгнет. Этаж был двенадцатый. Я говорила себе: «Не оборачивайся, только не оборачивайся». Удивительно только то, что после этого мы не расстались. Я была либо дурой, либо крепким орешком. Первое — более вероятно.

Мы прожили вместе больше года, отношения длились около двух. Алена многому меня научила, и хотя уроки были жесткими, я действительно очень благодарна за такой опыт.

Мне даже сложно сейчас сказать, как я переживала факт того, что я живу с женщиной в то время. Мне настолько было сложно внутри отношений, что я, наверное, больше чем на 90% отключилась от внешнего мира. Хотя иногда он меня сильно «бил», но, если честно, крайне редко.

Помню, однажды я ехала в автобусе и бабушка, которая выходила со мной на одной остановке, все бормотала, мол, выгляжу как мальчик, кто на такую посмотрит. Оскорбительно — да, особенно, если не умеешь защищаться. Но Алена таких проблем не испытывала: она долго шла за этой бабушкой и громко вопрошала, что же это за дедушка идет впереди нее. Она защищала меня — и хотя ее агрессивные методы мне не нравились — я была ей очень благодарна за это.

С родителями я тогда почти не общалась, виделась крайне редко. Я настолько устала от всего происходящего, что, была бы моя воля, я бы никогда не возвращалась к ним, но ситуация сложилась иначе.

Как-то раз Алена в очередной раз сильно перегнула палку со своим собственническим отношением ко мне, после чего я собрала вещи и уехала. Вещей, кстати, у меня было не так уж и много, потому что однажды Алена почти все выбросила.

Я доехала до дома, позвонила в дверь — мне открыла мама. Она стояла в коридоре и смотрела на меня выжидающе, пока я снимала обувь. Я сразу почувствовала — что-то произошло.

И тут она говорит:

— Мне звонила твоя подруга Алена.

Я думаю про себя: «Вот, блин».

Она находит смелость продолжить:

— Алена сказала следующее, если дословно: «Я люблю вашу дочь».

Дальше было как в замедленной съемке. Время тянулось достаточно долго — у меня было два варианта развития событий: либо я все отрицаю, либо говорю, как есть.

Я посмотрела на нее и ответила:

— Мама, я лесбиянка.

Тогда я не могла понять ее чувств и даже сейчас, спустя годы, не могу этого сделать. Реакции не последовало. Она просто ушла на кухню, а я в комнату. Мне хочется думать, что она, зная, какой я человек, осознанно заняла единственно верную позицию — не давить на меня в этом вопросе. Но понимаю, что могло оказаться и так, что она просто испугалась такой откровенности и не смогла ничего ответить сразу.

С этого момента у нас с ней началась невидимая борьба за мою нормальную жизнь. Стоило мне расстаться с какой-нибудь женщиной, сразу поступали предложения подумать о жизни с мужчиной. Но я говорила, что нет, это не мое: ни упреков, ни агрессии не было. Мама была уверена, видимо, что на какой-то момент я просто перерасту «свои идеи» и подумаю о будущем.

В возрасте 25 лет при очередной беседе о внуках я с горечью сказала ей:

— Мама, пожалуйста, хватит. Я сделала свой выбор. Мне хочется жить так, и я не хочу иначе. Меня все устраивает!

Она спросила:

— Ты понимаешь, что тебе придется делать все самой? Достигать определенных высот и постоянно бороться?

— Я понимаю.

К этой теме мы больше никогда с ней не возвращались.

Обычно я не кричу на каждом шагу про свою ориентацию. Близким друзьям говорю спокойно, как и коллегам на работе. Твердо убеждена, что личное дело каждого человека, с кем он спит и с кем живет. Вот например, если мне кто-то сейчас постарается доказать, что береза на самом деле — ель, то я точно не буду воспринимать это как изначальную истину. Опираясь на степень доверия к человеку, я буду анализировать полученную информацию и либо отрицать его видение вопроса, либо менять свое. Это долгий процесс, так как мнение у меня уже сформировано. А вот если я еще не знаю, что береза — это береза, то я, возможно, сразу поверю в то, что это ель. Просто потому что я вообще не имею мнения в данном вопросе.

Есть один недостаток в том, что людей с нездоровым отношением к гомосексуализму все-таки больше, чем нормальных личностей — я сейчас не про поцелуи в общественных местах, для меня это в принципе неуместно. Я про банальное: тяжело знакомиться с теми, кто тебе понравился. Если честно, я особо не сталкивалась с этим вопросом, но у меня много знакомых, кто прямо боится, что расстанется, и больше никогда никого не найдет.

С Аленой мы разошлись абсолютно странным образом: как таковой точки в отношениях никто не ставил. После моего переезда к родителям мы встречались и общались продолжительное количество времени, но на предложения остаться у нее я всегда отказывалась. Я просто говорила, что не хочу ничего объяснять маме. Это было не так — мама ничего не спрашивала, но Алена, естественно, не проверяла эту информацию. Я только потом где-то прочитала, что абьюзер очень зависим от стороннего мнения: ему всегда важно, что о нем скажут.

У меня был сложный период на работе, уволилась большая часть коллектива, и я была вынуждена трудиться сверхурочно. С Аленой из-за этого почти перестала видеться. Потом начали появляться новые люди, стажеры, и я погрузилась в общение. Даже когда у меня было время поехать к ней, я выбирала прогулки с новыми знакомыми.

Как-то раз она мне позвонила:

— Приезжай ко мне, погуляем.

— Я только что вышла с работы, давай лучше ты ко мне.

— Нет, давай ты.

— Я не имею такой возможности.

— …

— Пока?

Она бросила трубку. Возможно, потом она ждала, что я напишу или позвоню. И раньше я бы действительно так сделала, но что-то во мне переключилось на тот момент, я не чувствовала никакой необходимости возобновлять общение.

В отношения такого типа я больше не попадала — наверное, вовремя сделала выводы, а может просто везло с партнерами. Анализировать произошедшее появились силы только спустя несколько лет, до этого момента при упоминании имени Алены меня передергивало. Я удалила все общие фотографии и никогда не просматривала ее страницы в соцсетях. Сейчас понимаю, что этап пройден, такого больше не произойдет, и просто двигаюсь дальше. Себя не наказываю, просто рада, что смогла выйти из этой истории без существенных потерь.

Сергей, 31 год

менеджер по бурению нефтяных и газовых скважин

Она всегда много пила, но я никогда не заострял на этом внимания. Я думал: когда надо будет, перестанет. Мы были знакомы много лет до того, как перешли к отношениям, и я думал, что она сильная и со всем справится. Саша была бесстрашной и любила рисковать.

Наше общение переросло в роман не без помощи алкоголя: мы сидели на даче у друзей, выпивали, играли на гитаре, пели. У нее очень красивый голос, и она сама тоже очень красивая: светловолосая, синеглазая, мелкая. Невысокого роста, в смысле. Когда все уже легли спать, мы остались вдвоем: Саша была сильно пьяная, мы разговорились. Она рассказывала о семье, плакала, я ее обнимал, мы поцеловались и провели ночь вместе.

Наутро, когда мы проснулись, я сказал ей:

— Тебя проводить?

Она засмеялась:

— Конечно, нет.

— Почему?

— Мне от тебя ничего не нужно.

Я слегка опешил, но оделся, забрал гитару и ушел.

«Она могла позвать меня погулять, потом несколько недель не отвечать, потом внезапно появляться и приглашать в гости»

Через несколько недель все повторилось: опять вечеринка, опять алкоголь, опять откровенные пьяные разговоры, а наутро мы как ни в чем не бывало расстались. Стали переписываться: она присылала мне откровенные фотографии, то милые, то раздраженные сообщения. Она могла позвать меня погулять, потом несколько недель не отвечать, потом внезапно появляться и приглашать в гости.

Я не понимал, что происходит и спросил ее напрямую:

— Если ты хочешь отношений, то давай попробуем.

И мы попробовали: вначале все было так же непонятно, она могла появляться внезапно и внезапно исчезать, мы ругались, выясняли отношения, потом как-то все успокоилось, и мы начали встречаться.

Моя семья всегда была для меня образцовой: родители не кричали друг на друга, как-то умели договариваться, находить время для общения. Родители Саши были совсем не похожи на моих: ее отец мог на детей и руку поднять, а мать делала вид, что ничего не замечает.

Через четыре месяца после начала отношений, Саша мне позвонила:

— Я через пять минут буду у тебя. Ты дома?

— Дома. Что случилось?

— Сейчас расскажу.

Она пришла и с порога стала кричать:

— Я беременна! Я беременна! Как так случилось! Это ты во всем виноват! — стала бить своими тощими ручками по груди и царапать.

На тот момент мне было 25, ей 23. Через месяц мы поженились, еще через семь у нас родилась дочь.

Во время беременности она, практически не сбавляя оборотов, курила и пила, чтобы я ей ни говорил. Честно, если бы у меня не было внутреннего стопора, я бы однажды поднял на нее руку. Она то обещала исправиться, то крыла матом, посылая и меня, и будущего ребенка, потом кидалась в ноги и просила прощения.

Когда я ее не трогал, она была обычной: веселой, жизнерадостной, рассказывала анекдоты. Как только я говорил, что неплохо было бы помыть плиту, она вспыхивала от злости и агрессии.

После рождения дочки на месяц воцарилась тишина: малышка была такой крохотной и милой, что даже Саша перестала нервничать. Она не кормила грудью, говорила, что молоко не пришло, хотя я думаю, она просто ждала того момента, когда снова начнет курить и пить. Так и случилось: через месяц после родов она впервые захотела встретиться с подругами и вернулась, еле держась на ногах.

Так мы прожили три года: она нигде не работала, сидела с ребенком, я периодически вытаскивал ее с пьяных вечеринок. В такие моменты она материлась как сапожник, ревела и бросала в меня вещи. Больше всего любила снимать туфли с ног и кидать их в меня. Однажды я скрутил ей руки за спиной, она попросила:

— Пожалуйста, отпусти, я больше не буду. — Как только я развязал ремень, она произнесла: — Ты трус, — и заплакала.

Тогда мне казалось, что ей нужен совершенно другой мужчина, что я ее «не вытягиваю»: мол, был бы какой-нибудь, кто отвечал на каждую ее реплику кулаком, она ходила бы как шелковая. Но вот сейчас я понимаю, что она была просто несчастным человеком.

Потом мы обсудили с ее мамой и моими родителями, что нужно положить Сашу на лечение в наркологическую клинику.

Когда я ей это сказал, она подошла ко мне и сказала:

— Если ты это сделаешь, я выброшусь из окна.

Конечно, я этого не сделал.

«За какие-то несколько минут моего отсутствия в одной комнате, она успела дать ей затрещину или шлепнуть по попе»

Я стал замечать, что у них с дочерью какие-то проблемы, только когда ей исполнилось два и она пошла в детский сад. Каждое утро я отводил ее туда и иногда забирал. Однажды мы пришли за ней одновременно с Сашей, и когда дочь увидела маму, она заплакала.

— Я не пойду к маме!

— Почему?

— Мама злая, она кричит.

Она всегда при общении с ребенком была как будто раздражена, но я списывал это на усталость. Но после жалоб дочери, я купил диктофон, поставил на запись и охренел: она постоянно кричала на двухлетнего ребенка так, что та ревела от испуга просто взахлеб.

Я подошел к Саше — она сидела на кухне — положил диктофон на стол: она вся вспыхнула, потом молча встала и ушла. Вернулась домой пьяная, стала просить прощения и обещать, что перестанет так себя вести.

Но, кажется, ситуация не менялась: после очередного скандала она переходила то на крик, то на ласку, обвиняла всех в том, что ее жизнь не удалась, дочь становилась все замкнутее, стала писать по ночам в кровать, отталкивала Сашу, когда та подходила к ней.

В этот раз я поставил камеру: целый день она только и делала, что лежала в кровати, и только ближе к пяти вечера вставала, начинала что-то готовить, прибираться. Потом мы приходили домой: я мог мыть руки в ванной, она грубо хватала дочь и также грубо стягивала с нее одежду. За какие-то несколько минут моего отсутствия в одной комнате, она успела дать ей затрещину или шлепнуть по попе.

Я сказал ей, что мне нужно вернуться на работу, а сам просто вышел на улицу, походил по городу, покурил и поднялся домой.

Несколько дней камера стояла в квартире — сказать, что я был в шоке после ее просмотра, не сказать ничего. Я не могу описать вам того, что видел, потому что мне стыдно от мысли, что я допустил подобного в отношении своей дочери.

Я просто запихнул вещи Саши в сумки, схватил ее за шкварник и выставил за дверь.

Она писала слезные сообщения, умоляла простить ее и вернуться. Я поставил ей условие: она сможет вернуться только если пройдет лечение от алкоголизма. Она снова ответила что-то типа «какая же ты тварина» и так и не вернулась.

Почти четыре года она то впадала в истерики, то становилась ласковым котенком. Но со своим ребенком она даже не притворялась доброй — прошло уже три года, как я переехал с дочкой к родителям, но до сих пор не могу забыть: вот она, взрослая женщина, сидит перед маленьким дитем на корточках, прижавшись лбом к ее лбу и схватив ее рукой за тонкие волосы и громко во всю глотку орет. Считается ли это насилием? Думаю, что да.

Юлия, 23 года

администратор

Мы познакомились на работе два года назад. Это был холодный осенний день, ко мне подошла Марина и сказала, что к ней на собеседование должен прийти молодой человек: я стою, заполняю отчеты и вижу, как он заходит. Я поднимаю взгляд, полный раздражения, и натыкаюсь на его голубые глаза. Пара приветственных фраз, мягкая улыбка, уверенные движения — ничего меня в нем не оттолкнуло. Я проводила его к начальнице и ушла заниматься делами. Ближайший месяц мы почти не попадали в одни смены — да и мне тогда было не до этого, я была в отношениях, отнимающих много сил и требующих постоянного фокуса внимания.

В конце месяца у одной сотрудницы был день рождения: приглашали всегда всех, потому что коллектив маленький. Там был и он — Максим, так его звали. Он все никак не мог найти себе места, так как почти никого не знал, поэтому мы с моей сменщицей решили поддержать новичка. Вечер провели вместе, он оказался легким собеседником, много шутил, рассказывал интересные истории, а когда день рождения приблизился к окончанию, все уже выпили и изрядно устали, он спросил меня про личную жизнь. Я сказала, как есть, что не одна, на что он сказал, что тоже в общем-то не один, есть девушка, которая приезжает к нему ради секса, а он не знает, заканчивать эти отношения или нет.

Для чего он меня посвятил в данный вопрос я не думала, но, однозначно, мы стали после этого вечера как-то ближе. Он спросил тогда, как я добралась до дома, и после завязалась переписка. Длилась она примерно пару месяцев и в ней не было намеков ни на отношения, ни на секс — мы разговаривали, как друзья, на разные темы. На тот момент мне действительно нравился другой парень и я не думала ни о чем таком, хотя сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что писал он мне все-таки не без контекста. Максим создавал вокруг меня безопасное пространство — и даже когда приходил на работу все свое время старался проводить около моего рабочего места. Думаю, таким образом он проявлял свою заинтересованность во мне, но тогда я не обращала на это внимания.

«Через две недели у меня началась настоящая ломка: оказалось, что общение с ним занимало огромное количество времени в моей жизни»

Мои отношения закончились в январе. Между нами с Максимом долго ничего не менялось, и тут в конце месяца он отправил мне песню, и я услышала там строки «ты рисуешь, я пою». Я переслушивала еще раз, и еще. И поняла, что эта песня — его песня, и он написал ее о нас. «Как так?!» — первое, что я подумала! Для меня никто не делал ничего подобного, я просто не знала, как реагировать. Пропала на полдня, не зная, что написать в ответ. Прекрасно понимала, что он ждет реакции и в результате просто написала: «Хорошая музыка». Минуты не прошло, как он ответил: «А что по тексту?» Я ответила, что ничего не чувствую и что это лишнее. Так мы впервые прервали наше общение — случилось это в начале февраля.

Через две недели у меня началась настоящая ломка: оказалось, что общение с ним занимало огромное количество времени в моей жизни. Я написала первая, между нами завязалась еще более активная переписка. 14 февраля он выступал на сцене и пел словами Наутилуса «я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой», — и я четко знала, что он поет для меня. После концерта он написал: «Когда я пел эту песню, понял — по-любому добьюсь тебя, ты будешь со мной». Был случай, что после работы я не могла уехать из школы, так как Максим не пропускал меня, требуя ответа на вопрос, вместе мы или нет. При этом «нет» его абсолютно не устраивало, и он настойчиво преграждал мне путь на выход. В тот момент я не испытывала страх, но было чувство стыда, ведь пешеходы, хоть и редкие, замедляли шаг, видя нас, наверное, думали, что у меня проблемы. Я угрозы тогда не чувствовала. Буквально через неделю после этого Максим сказал мне, что я слишком нерешительная, поэтому отношения со мной ему больше не нужны. Сказать, что я была в шоке — ничего не сказать: слишком разные посылы от него за такой короткий срок смутили меня.

Общение возобновилось в начале марта — он не выдержал, написал что-то и закрутилось опять. Прошло две недели, и он ушел, сказал, что нашел себе девушку. Ничего из этого меня не смущало: я думала, все происходящее абсолютно нормально.

Он все так же проводил свободное время около моей стойки на работе и так же писал, но с этого момента все темы сводились к тому, как он гуляет со своей Дашей — меня это зацепило, конечно. Максим описывал все подробно, пристально всматриваясь в меня, видимо, ждал реакции, но я старалась не показывать чувств.

Школа готовилась к годовому отчетному концерту, мы оба были задействованы. Часто оставались вдвоем до позднего вечера — ничего не было, никаких намеков и необдуманных слов, мы даже не флиртовали! Но где-то в глубине души я, конечно, понимала, что он не просто так задерживается вместе со мной. Он будто выжидал, загонял меня в угол, из которого я бы уже не вышла: то был близко и откровенно смотрел на меня, то отдалялся и показывал свою незаинтересованность. На последней репетиции Максим резюмировал: позову на концерт свою Дашу — познакомитесь, да и скучает она по мне сильно, хочет посмотреть, чем я занимаюсь целыми днями. Я расстроилась. В тот момент поняла, что, наверное, все-таки есть какие-то к нему чувства, ведь действительно чувствовала ревность, хоть и не принимала это внутри себя.

На концерт Даша пришла, как сейчас помню, в очень странной шляпе. Пожалуй, это все, что я помню о ней, потому что все выступление она сидела где-то далеко в зале и, кажется, нисколько не интересовалась работой Максима. А вот он времени не терял — проходя мимо, обязательно дотрагивался до меня, вел живой диалог, сопровождал во время пауз, ну и классически пел со сцены песни, глядя на меня. Тогда все коллеги заметили, что он неравнодушен ко мне — отрицать было бессмысленно. Мне вскружило голову, в животе появились бабочки. Столько внимания и столько мягкой настойчивости — это не может оставлять равнодушным.

В конце марта он позвал меня погулять, и вот только тогда случился первый поцелуй — с этого момента у нас официально начались отношения. В апреле все было хорошо, в мае настроения были нестабильными. Я была не готова к сексу, да и в принципе не знала, чего хочу от жизни. Он воспринимал это как личное оскорбление, и, признаюсь, я действительно не спешила. Мне было комфортно так, в этом темпе. В конце мая он перешел к шантажу: мол, не будет секса, значит, расстанемся. Мы переспали, и все стало нормально.

В июне Максим узнал о бывшем парне и начал поливать его грязью, аргументируя личным с ним знакомством, расспрашивал слишком настойчиво. С этого момента и до конца наших отношений он почти каждый день возвращался к этой теме. Я не понимала, как такое возможно, но у него будто что-то щелкнуло в голове, и он переспрашивал: а сколько раз ты с ним спала? А где это было? Хватал за руки и буквально вытряхивал из меня эту информацию. Сказал мне, что, оказывается, хотел сделать предложение руки и сердца, но теперь уже не знает, как ему быть. Я чувствовала себя виноватой, а его забота и присутствие казались мне чем-то абсолютно необходимым для моего счастья.

Как-то после очередных распросов мы поругались. Он говорил:

— Вот ты была с ним, да как ты могла, лучше бы у меня была девушка-проститутка, чем ты такая со мной, которая спала с этим парнем.

Мы расстались. Для меня это был настоящий стресс, я поделилась произошедшим со своей начальницей Мариной. С Максимом мы помирились через пару дней, и я забыла про этот разговор, пока при очередной ссоре он не выпалил:

— Я с тобой помирился только потому, что Марина подошла ко мне и попросила дать тебе второй шанс. Честно рассказывай, что у тебя с ним было?

Такие разговоры стали регулярными, ссоры раз в неделю казались чем-то обыденным. Иногда после таких бесед я приходила на работу с синяками на руках — уж больно сильно он хватал меня. Ребята говорили, чтобы я с ним расходилась. Но я просила их не вмешиваться.

В июле мы уехали в отпуск: сидели, пили шампанское за 300 км от родной Казани, и он говорит:

— Рад, что мы познакомились и прочие любезности…. Будешь ли моей женой?

Буквально вчера была «грязной шлюхой», а сегодня он хочет жениться. Сижу, смотрю на него и понимаю: скажу «нет» — поругаемся, и как доеду до дома, неизвестно. Ну и сказала «да». Он надел кольцо, счастливый и довольный. А я смотрю и думаю: кольцо и кольцо, никаких эмоций.

На тот момент мы не жили вместе, но периодически ночевали друг у друга. Он начал говорить, что пора съехаться, так как отношения без пяти минут узаконены.

«Мы живем вместе, и спать ты будешь здесь»

Через несколько недель мы съехались. Скандалы стали более частыми: «Ночевал ли у тебя твой бывший? Он спал в твоей кровати? Почему ты встречала с ним Новый год — ведь это семейный праздник только для близких людей?» Я отбивалась, как могла, но он узнавал все больше и больше и менялся на глазах. В порыве чувств он мог швырнуть меня на кровать, с силой прижать и допрашивать. Я боялась, что если не дам ему того, что он просит, его ненависть сожрет нас обоих. Поэтому говорила то, что он хотел знать. Я чувствовала себя виноватой за те страдания, которые доставляла ему. Коллеги не понимали моей привязанности. Начальница сказала, что если эта беспочвенная ревность продлится больше трех месяцев, беги. Я помнила это, но не смогла уйти. Давала шанс. Думала, что вот-вот что-то изменится, он поймет меня и мои чувства, осознает, что я только его. Но чудо не происходило.

Ругаться раз в три-четыре дня стало нормой. Однажды он позволил себе в ссоре пнуть меня ногой. Если я уходила спать на диван, он силой перетаскивал меня на кровать: «Мы живем вместе, и спать ты будешь здесь». Я не говорила никому, но иногда он принуждал меня к сексу. Он мог проораться и лезть ко мне, видимо, нуждаясь в подтверждении того, что я все еще принадлежу ему. То, что я не хотела, его не интересовало. Он просто брал.

Во время очередной ссоры он подошел ко мне, взял свой ношеный носок и пытался засунуть мне в рот. Он кричал:

— Ты сосала чужой член, а носок мой в рот не берешь!

Называл сукой и шлюхой, а через пару дней опять говорил, что любит и что не может без меня.

Однажды он попросил меня съехать с квартиры. Он пообещал отвезти мои собранные вещи, мы заехали за кофе непонятно зачем, он помог отнести все домой к брату. Попрощались. Стояли и долго так смотрели друг на друга.

На следующий день он мне написал, что обратился к психологу и теперь знает, что делать. Психолог посоветовал Максиму, чтобы мы рассказывали друг другу про сексуальные фантазии и воспоминания. Я согласилась. Для меня все еще было важно спасти наши отношения. Мы начали писать друг другу истории. Максим говорил, что это реально помогает, и он чувствует себя легче. Но через пару дней мы все равно поругались.

Мне пришлось сказать маме, что мы разъехались — она расстроилась. Из-за ее чувств мне стало еще более невыносимо, тем более сказать ей истинные причины я не могла. Весь декабрь мы то мирились, то ругались. Часто после ссор он говорил, что готов дать мне еще один шанс, и я верила, что он мог это сделать. Я была абсолютно подавлена, мне казалось — и он внушал мне это постоянно — что я такая никому не буду нужна, я цеплялась за него то ли из-за страха одиночества, то ли из-за того, что думала: лучшего все равно не будет.

Зимой мы стали ругаться чаще, раз в два дня. Он забирал кольцо несколько раз и снова возвращал. В феврале все-таки расстались на целый месяц и даже не общались. Этот месяц передышки я провела в общении с друзьями, коллегами и учениками. Было и общение с мужчинами, и меня удивляли легкие комплименты и чужое внимание — настолько я считала себя никому не нужной и непривлекательной.

Мы все равно потом помирились. Максим за этот месяц бросил курить и начал заниматься спортом. Я уже не очень хотела мириться, но почему-то поверила в возможность положительных изменений в его характере. Поругались в конце месяца, опять-таки из-за моих прошлых отношений. Он повалил меня на кровать и начал душить. Я пыталась вырваться и пинать его, но не получалось. Потом он отпустил, когда я действительно уже тяжело дышала.

В марте он написал, что хочет забрать кольцо — я назначила место и время, отдала коробочку и ушла гулять. Потом он писал, что не может без меня. И мы опять помирились в конце месяца. Но ссоры стали каждый день — даже и говорить уже нечего: сплошная каша из упреков и уничижения. Самооценка всегда была не очень, а тут стала совсем плохой.

«Тебе вообще повезло, что я не в твоем районе, иначе я бы выколол тебе глаза»

Максим постоянно твердил:

— Так, как люблю тебя я, никто тебя не полюбит никогда.

Мне все говорили: «начни любить себя», а я такая: «в смысле?!»

Майские праздники я гуляла допоздна с друзьями, а потом пришли уведомления о непрочитанных сообщениях. Помню, иду домой одна, темно, в ящике 15 голосовых: «Я жалею, что мы встретились», «Ты говно, твоя жизнь говно, ты должна покончить жизнь самоубийством», «Тебе вообще повезло, что я не в твоем районе, иначе я бы выколол тебе глаза», «Пожалуйста, наглотайся таблеток или ляг под поезд», «Ты вообще не должна была родиться и существовать».

Так жутко мне не было никогда. Не помню, как доползла до дома. Несколько дней не могла избавиться от чувства животного страха, боялась, что он приедет.

Я сменила номер. Максим не проявлялся.

Мне тогда уже писал другой парень, просто задавал вопросы, как у меня дела. Это было то, что нужно. Это успокаивало меня.

В начале мая я решила прогуляться с новым парнем по имени Сергей. Он не был похож на Максима, и, если у нас и возникали недопонимания, то мы решали все сразу, четко говорили друг другу, что не устраивает. Это было самым правильным действием тогда для меня: я чувствовала его доверие, но на мою свободу больше никто не покушался.

Однажды мы шли с ним в обнимку и встретили Максима. У меня сразу подкосились ноги. Он прошел мимо и сказал:

— Какие люди!

Я промолчала, и отвела глаза.

Потом слышу за спину:

— Ну, и как у тебя дела?

Я не ответила, и мы просто пошли дальше.

Сергей спрашивает:

— Я что-то так и не понял, это мой знакомый или твой?

Я выдавила:

— Это мой бывший.

Иду и понимаю, что не могу быть расстроенной, надо выглядеть нормальной. Думала: дотерплю до дома и буду рыдать, но приехала и легла спать — плакать не хотелось. Я на него тогда посмотрела, кстати, вообще без теплых чувств: просто перенервничала, боялась этой встречи. Столько всего было и ушло вместе с ним.

Сейчас я понимаю, что все произошедшее называется насилием, но вслух не произношу. Мне нужно это пережить, но мозг настоятельно отправляет картины в глухую темную комнату, старается запереть это внутри меня. Я знаю, что если хочу чувствовать себя в безопасности, мне нужно простить себя за свое же отношение к себе и признаться себе в своей же боли. Я не могу объяснить, как вышло так, что я попала в эту ситуацию; как получилось, что мной воспользовались. Но я стараюсь двигаться дальше. Мне хочется, чтобы каждый читающий это человек, который был в подобной ситуации, тоже постарался двигаться дальше.

Сейчас меня окружают мои друзья и Сергей в статусе молодого человека. Я вижу, что близкие люди искренне любят меня, научилась это замечать и принимать. Веду работу над собой, читаю книги по психологии. Мне важно не просто понять, почему так случилось со мной, но и передать мои знания другим людям в похожей ситуации. Теперь, оглядываясь назад я понимаю, насколько то, что происходило со мной, было ужасным. Но исправлять ничего не хочу. Я получила массу уроков от жизни и теперь понимаю, чего стою. Да, они были жесткими, но, возможно, иначе я бы не поняла.

Изображения: Саша Спи

Смотреть
все материалы