В начале марта в ЦСК «Смена» открылась выставка Ильгизара Хасанова «4». Она состоит из четырех автономных проектов, отражающих определенные события из жизни художника. Все проекты объединены интересом Хасанова к различным предметам, через которые он конструирует истории и создает портреты времени.
Enter рассказывает, где художник находит вещи для своих проектов, почему на часах у селекционера вместо циферблата компас и как советская китчевая статуэтка помогла Аленушке избежать трагическую судьбу.
Ильгизар Хасанов
Ильгизар Хасанов родился в 1958 году в Казани. В 1982 году окончил художественно-театральное отделение Казанского театрального училища. С 1996 года — член Союза художников России. С 2000-го — член Общества Франца Кафки (Прага), удостоен его диплома и золотой медали. В 2013 году стал одним из основателей казанского Центра современной культуры «Смена». Одним из известных проектов Ильгизара Хасанова является трилогия «Женское. Мужское. Красное», части которой были показаны в 2016, 2017 и 2019 годах в «Смене», а в 2017 году в рамках Триеннале современного российского искусства трилогия экспонировалась в «Гараже» в сокращенном виде.
В своем творчестве Ильгизар Хасанов использует различные формы искусства, начиная с живописи и скульптуры и заканчивая реди-мейдом, инсталляцией и исследовательским проектом.
инсталляция из деревянных предметов ХХ века
Инсталляция включает в себя около ста деревянных предметов, складывающихся в своеобразный монумент ХХ века. Цифровая цивилизация практически полностью стерла облик предыдущих эпох, образы которых сегодня можно обнаружить преимущественно в архивах художников и коллекционеров. До того, как превратиться в художественный объект, каждая вещь принадлежала конкретному человеку и использовалась по прямому назначению. Поэтому все предметы инсталляции вступают в диалог со зрителем, побуждая его вспомнить ситуации из личного опыта, связанные с ними.
Интерес Ильгизара Хасанова к дереву не случаен. Во-первых, сам автор когда-то пытался создавать предметы из дерева. Во-вторых, в отличие от многих материалов дерево, прежде чем обрести в руках человека новую форму, проживает собственную жизнь.
Самый трагичный артефакт — стоящий отдельно от всей коллекции дверной косяк из каземата на Черном озере, попавший к Ильгизару Хасанову из музея истории МВД. Завершает образ тюремной камеры стул: человек, который проходит через этот дверной проем, может совершить только одно действие — сесть. В проекте заложено множество подобных метафор и ребусов. Отгадать их можно, если внимательно изучить контекст, из которого вырван конкретный объект.
инсталляция из предметов советского общепита, реди-мейдов, скульптур и живописи
Основная форма современного искусства, которую использует Ильгизар Хасанов, — инсталляция. Во многом на мастерство художника повлияла его близость к театру. Опыт работы художником-бутафором и постановщиком нескольких спектаклей позволил максимально развить навык создания атмосферы времени через предметы, с которыми взаимодействуют актеры. Все это проявилось в проекте «Общепит», навеянном детскими воспоминаниями: мать Хасанова работала поваром в «Столовой №1» в Доме Кекина.
Автор воссоздает дух советских столовых с помощью алюминиевой посуды, тарелок с надписью «Общепит», собственноручно сделанных бутафорских пирожков, винегрета, нарезанной селедки и прочих предметов. С особой точностью передан интерьер: пол имитирует кирпично-бежевую плитку в клетку, а стены выкрашены в светло-голубой цвет согласно санитарным нормам. В инсталляции участвует живопись: на трех холстах изображены бытовые сценки из общепитов, созданные по мотивам старых фотографий и подражающие грязно газетному стилю. Также в проекте художник использовал 11 ученических работ по ковке алюминия — губы Давида, фрагменты статуи Микеланджело. Алюминий — наиболее распространенный материал в советских столовых, а форма — прямая отсылка к органу, через который человек потребляет пищу.
Своеобразным эпиграфом проекта и кульминационной точкой в рассказе истории советского общепита становятся работа из проекта «Муха № 2007» и табличка с надписью «туалет». Так художник иронично обыгрывает простую идею: все, что мы съели, рано или поздно окажется в уборной.
инсталляция из учебных пособий и гербариев, сюрреалистических скульптур и реди-мейдов
Будучи ребенком Ильгизар Хасанов встретил в районе улицы Аделя Кутуя селекционера, высаживающего теплолюбивые деревья. Образ этого человека настолько впечатлил художника, что он решил его воссоздать в проекте «Селекционер».
По словам художника, у него есть специальные маршруты и места, где он находит предметы для своих проектов, но иногда важно просто оказаться «в нужном месте в нужное время». Так произошло и с гербарием, который занимает центральную часть выставки: художник проходил мимо школы-интерната для слабослышащих в тот момент, когда ее закрывали и выносили на улицу ненужные вещи для утилизации.
Инсталляция воспроизводит собирательный образ советского селекционера, который считал культивирование растений смыслом своей жизни. Поэтому в экспозиции присутствуют только руки и ноги исследователя природы: они выполняют основную функцию в его деятельности, а портретное сходство не имеет значения для обобщенного персонажа. Про таких людей говорили: «Если он воткнет палку в землю, она зацветет». Именно поэтому в разных местах проекта, в том числе в руках персонажа, находятся палки.
Подчеркивает удивительный образ волшебника-селекционера сюрреалистическая эстетика в духе живописи Рене Магритта. Зритель видит только некоторые части предметов, проступающие из-за стены. На наручных часах персонажа вместо циферблата находится компас — распространенный символ в творчестве Ильгизара Хасанова. Это объясняется тем, что история селекционера не о времени, а о векторе, у него своя система координат. Компас показывает направление север — юг, потому что селекционер приносит растения с юга и адаптирует их для северного климата.
композиции из живописи и реди-мейдов
Оммажем в искусстве называется работа-подражание и жест уважения знаковым художественным событиям, артефактам и авторам. В этом проекте Ильгизар Хасанов дополняет реди-мейд скульптуры из мира советской повседневности своими живописными работами. Такое совмещение объектов изменяет изначальный образ скульптуры, благодаря чему композиция начинает рассказывать новые истории. Одна из работ состоит из живописного нежно-розового полотна с надписью «68» и оливковой ветвью и советского детского танка 1960-х годов такого же цвета. Композиция посвящена событиям Пражской весны и является оммажем розовому танку Давида Черны.
В проекте присутствует комичная серия из четырех работ, созданная по мотивам мультфильма о Чебурашке и крокодиле Гене. Персонажи обсуждают погоду, голубой вагон и искусство. Одна из фигурок попала к Ильгизару Хасанову измазанная синей краской, что позволило художнику уместно вспомнить творчество французского художника Ива Кляйна, известного многим «тем самым синим» цветом.
В проекте также нашлось место для коллекции китчевых скульптур из гипса, популярных во времена СССР. Одна из скульптур стала частью чистого оммажа картине Васнецова «Аленушка». По словам Ильгизара Хасанова, в детстве у него была некачественная копия этой картины, которая пугала его и напоминала о страшной судьбе Аленушки. Поэтому художник решил переписать финал известной сказки. В его композиции Аленушка становится филологом и читает книгу, а Иванушка превращается в «дворового братана», метафорой которого является статуэтка козленка.
Художник
Меня называют «археологом чердаков», потому что там я раскапываю советскую цивилизацию. Не думаю, что я коллекционер в прямом смысле слова. Коллекционер знает стоимость предмета, его универсальную возможность быть то деньгами, то художественной ценностью. Я же просто влюблен в предмет. До сих пор не до конца понимаю, чем он мне интересен. Возможно, тем, что раньше в нашем доме ничего не было. Я с детства был безумен: собирал всякую красоту, которую выкидывали люди в моем районе.
Критерий, по которому я отбираю предметы, — их связь с чем-то личным через ассоциации. Я могу сопоставить предмет со случаем из своей жизни. Вспомнить, какие впечатления он на меня производил. А потом получалось, что каждый предмет буквально начинал рассказывать историю, поскольку использовался кем-то раньше и состоял в определенных связях с окружающим пространством. Поэтому истории мне почти не надо придумывать, необходимо просто правильно инсталлировать предметы.
В искусство каждый вносит часть своего опыта и расширяет границы сознания остальных, особенно зрителя. Для меня это очень важно. Я ценю терапевтический эффект искусства. Знаю, как человеку тяжело в этом мире, и что искусство — это один из способов жизни.
Фото: Андрей Соловьев
4 декабря в арт-пространстве Werk открылась первая персональная выставка одной из ярких представительниц молодой художественной сцены Казани Лии Сафиной. В своих работах она рассматривает тему травмирующих стереотипов современного общества о том, каким должен быть человек. В качестве протеста Лия создает собственную независимую вселенную Redcore, где уживаются персонажи фэнтези, «жидкие» тела и разнообразные предметы лесной флоры.
Enter разобрался в устройстве экспозиции и рассказывает, как темы положения женщин в религиозных обществах, гендерфлюидности, квир-культуры и разочарования в коммерческом искусстве раскрываются в работах художницы.
Лия Сафина родилась в 1991 году в Казани, в семье художника. С 2009 по 2012 изучала архитектуру в КГАСУ. Участвовала в групповой выставке «Линейные отношения» в ЦСИ «Винзавод» (2018) и в ярмарке современного искусства Cosmoscow (2019) в Москве. В последние годы Лия отдает предпочтение экспериментам в области медиа-арта: создает цифровые коллажи, видеоарт, саунд-арт и VR-пространства, нередко используя в качестве инструмента нейросеть. Помимо этого художница пишет этереал-вэйв под псевдонимом liyolei, а также снимает музыкальные клипы, два из которых включены в ротацию на телеканалах MTV и 2х2.
Изначально на холстах были изображены чувственные женские фигуры. Через них Лия стремилась показать инстинктивную, эмоциональную сторону личности, которую принято приписывать женщинам и сдерживать, как нечто постыдное. Позже благодаря творчеству Дениса Осокина (казанского прозаика, поэта и сценариста фильмов «Овсянки», «Небесные жены луговых мари» и «Ангелы революции», — прим. Enter) художница увлеклась эстетикой национальных культур и стала использовать в своих работах фрагменты татарского орнамента в качестве декоративного элемента. Совсем недавно на старые полотна Лия добавила колючую проволоку в форме узнаваемого национального узора и пятна и линии цветов татарстанского триколора. Так работы 2017 года обрели не только художественную завершенность, но и переместились в социальный контекст: чаще всего современные женщины подвергаются угнетению именно в традиционных религиозных обществах.
Серия демонстрирует авторское понимание искусства как искреннего творчества, свободного от коммерческих правил арт-индустрии. Холсты пропитаны эстетикой примитивного искусства в духе Жоана Миро и детских рисунков, которые, по выражению Лии, — «самое честное, что может быть». Художница создавала работы левой рукой, чтобы избавиться от любого намека на «профессиональное искусство». Манифестом серии можно назвать работу «Народ и дружба» с одноименным стихотворением, которое Митя (Митя Бурмистров — казанский музыкант, видеорежиссер и партнер художницы, — прим. Enter) сочинил в детстве.
После участия в престижной ярмарке современного искусства Cosmoscow 2019 Лия решила, что больше не будет писать красивые картины для дорогих интерьеров — ей нужно что-то большее. По этой причине она отказалась от прежнего стиля, который раньше был ее визитной карточкой, — плавной графики одной линией и утонченных форм, как в серии «Казань». Кстати, именно на фоне этих работ были сняты многие музыкальные клипы казанских музыкантов, среди которых клипы sokol, Ma Belle и фильм «Сезон чудес».
Серия иллюстрирует идею гендерфлюидности и право каждого изменять себя и свое тело. Лия категорически не согласна с существующим мифом об изначальной целостности и завершенности человека. По ее мнению, популярные лозунги типа «Найди настоящего себя», «Оставайся верен своим принципам до конца» являются травмирующими профанациями, поскольку «настоящего себя» и постоянных «принципов» попросту не существует. На примере трех графических работ и видео «Жидкие тела» Лия показывает процесс бесконечной трансформации человека. Развитие этой идеи продолжается в серии Redcore.
Серия Redcore является эмоционально-эстетическим отображением происходящих глобальных потрясений и началом развития индивидуальной художественной мифологии художницы. С помощью авторского неологизма «redcore» Лия хочет закрепить за собой собственное направление, отражающее искусство активного, освобождающего отчаяния.
Впервые работы Лии переполнены негативными чувствами безысходности и агрессии и демонстрируют социально-политическую позицию. Поддерживая идею свободы выбора своего тела, гендера и сексуальности, Лия выражает солидарность с квир-культурой. Этой теме посвящена работа с говорящим названием «I see future — it’s queer». Значок квир-сообщества изображен небрежно и с острыми шипами, поскольку сегодня отстаивать свои права подобным социальным группам приходится с кулаками. Также в работе «Звери», посвященной одноименной песне художницы, линии становятся резкими и отрывистыми, а шрифт слова «dna» напоминает начертание логотипа блэк-метал группы.
Лия мечтает о времени, когда каждый, используя современные технологии, сможет совершенствовать себя. В работах серии художница предложила свои варианты возможных изменений. Например на видео «Нейропортрет художника» и «Жидкие тела» она трансформировала внешность человека с загруженного изображения, корректируя гены с помощью нейросети. А в небольших скульптурах фей продемонстрировала образ будущего человека — гермафродита с крыльями и другими клише фэнтезийных персонажей.
Camping on planet Redcore. 2020. VR (скриншот)
Camping on planet Redcore. 2020. VR (скриншот)
Взамен существующему миру устаревшей традиционной культуры Лия предлагает собственную вселенную, где во главу угла поставлен принцип свободы. Поэтому смысловым центром экспозиции является инсталляция «Camping on planet Redcore», представляющая собой шалаш из веток, внутри которого находятся матрац, накрытый красной простыней, и VR шлем. Шалаш — символ портала, связывающий виртуальное пространство с реальным выставочным залом. Надевая шлем, посетитель попадает в созданное художницей будущее: вдалеке он видит казанские небоскребы, а сам стоит на последнем кусочке леса, уже обвитом проводами.
художница
Свою персональную выставку я планировала несколько лет. Периодически мне поступали предложения от разных галерей. Но я не спешила с организацией, поскольку за три года у меня накопились только графика и живопись, а мне хотелось разных медиа. Летом наконец-то все сложилось: я создала, на мой взгляд, интересные работы, а Руслан Чижов (идеолог «Изоленты» и сооснователь арт-пространства Werk, — прим. Enter) пригласил выставиться у них. Я с радостью согласилась, потому что ребята из Werk могли гарантировать мне абсолютную свободу от цензуры, а это очень важно.
Я представляла себе пространство экспозиции в виде пещеры, заросшей различными растительными диковинами. За месяц до [открытия] выставки пол на балконах нашего дома был устлан мхом, а к окну вела тропинка. В каждом углу стояли охапки камышей, валялась засохшая тина. Мне повезло, что мы с Митей оба поехавшие, и он помог мне все это собрать.
Фото: Андрей Соловьев
18 сентября в Галерее современного искусства ГМИИ РТ открылась выставка «Прометей космического века». Она посвящена 80-летию изобретателя и ученого, руководителя студенческого конструкторского бюро «Прометей», пионера светомузыки Булата Галеева. Одним из кураторов выставки выступил Кирилл Светляков — кандидат искусствоведения, куратор выставочных проектов Третьяковской галереи.
Enter поговорил с ним о том, чего не хватает Казани для активного художественного развития и почему художники начинают исчезать.
Кирилл Светляков / фото sgpress.ru
— Мы рассказываем о Булате Галееве в контексте города и окружавших его художников. На примере иллюстраций из книги «Поющая радуга» Надира Альмеева показываем, как с помощью света он хотел преобразить Казань. Также в экспозиции присутствуют планшеты, на которых демонстрируются варианты подсветки для разных зданий города.
Еще нам хотелось напомнить об авангардной истории Казани, поскольку у меня есть ощущение, что она еще не отложилась в сознании горожан. Так, в 1912 году в зале «Дворянского собрания» прошел концерт Александра Скрябина, через два года на гастроли в рамках поэзо-тура приезжали футуристы во главе с Маяковским и Бурлюком. Александр Родченко и Варвара Степанова стали авангардистами под впечатлением от поэзо-тура именно в Казани — и только потом перебрались в Москву. В 1920-е годы после революции в городе было несколько авангардных групп, и Галеев с художниками, которые здесь работали и частично показаны на выставке, в 1960-е решили все это возродить.
Важным событием проекта стала частичная реконструкция выставки «Свет, звук, движение» 1987 года, которая экспонировалась в этом же зале. Если впоследствии в «Новой Третьяковке» я буду делать проект, посвященный Булату Галееву, то это будет более масштабный вариант реконструкции выставки по каталогу с включением московских художников, которых здесь нет.
Булат Галеев и установка «Кристалл»
— Разработки Галеева в сфере светомузыкального искусства сейчас реализуются многими художниками в форме различных аудио- и световых инсталляций. Самые известные художники этого направления — Джеймс Таррелл и Олафур Элиассон. Они мировые звезды, но работают на серьезной индустриальной базе: у них есть средства и технические возможности для реализации, а также огромные пространства. Поэтому то, что делал Галеев — актуально. Это связано с опытом смешения чувств, которое он называл синестезией, а искусствоведы — синтезом искусств. Очень важно, когда зритель переключается со слуха на зрение, или со зрения на осязание. Меняется чувствительность зрителя.
— Думаю, это вариант централизации культурной политики — когда мы начинаем развивать не региональные инициативы, а наоборот, двигаем центр в регионы. В СССР это называлось клонированием центра: везде есть площадь и памятник Ленина, монументы революции и так далее. А сейчас везде есть филиалы столичных музеев.
Касательно NEMOSKVA: я пока не видел их первую выставку, которая сейчас проходит в Питере. Могу поделиться только общими размышлениями. С одной стороны, был кураторский поезд, который многие люди в регионах восприняли как постколониальную историю. Приезжают какие-то кураторы, художники выносят им свои изделия, они смотрят и собирают портфолио. Но все-таки результатом этого, насколько я знаю, были кураторские школы в разных городах, где люди «накачивались» и обменивались идеями. И проекты, которые подготовили к этой большой выставке, были связаны с кураторскими школами. С другой стороны, кому нужна выставка NEMOSKVA: региональным художникам или чиновникам? Художники говорят, что им не дали денег даже на реализацию проектов. Собственно, часть скандалов вокруг NEMOSKVA как раз связана с тем, что в результате художники не получили того, что хотели. Им обещали кураторство проектов, помощь с реализацией, а на деле как будто просто использовали ради других целей. Когда мы мыслим категориями «центр» и «периферия», то в этой ситуации получаем постколониальный продукт.
— Пока нет, но хотелось бы надеяться на лучшее. Конечно, не получится реализовать проект, подобный Центру искусства и медиа в Карлсруэ, а вот что-то по образцу музея Жана Тенгли в Базеле — вполне. В архиве фонда «Прометей» есть все для постоянной живой экспозиции. Фонд проводит конференции, делает выставки. Этот центр в перспективе может иметь и всероссийское, и европейское значение. Если Татарстану нужна институция, которая маркирует современность, тогда это все надо строить.
Галеев, находясь в определенной географической точке, не ныл, что ему чего-то не хватает для творчества. Надо брать с него пример. Он мыслил так: «Где я — там и центр». Он был активным, «сетевым» человеком: не чувствовал остро «железный занавес», переписывался с людьми со всего мира, обменивался информацией. Для него Казань была центром современного искусства.
Жан Тенгли, Фатаморгана (Метагармония IV), 1985. Музей Жана Тенгли, Базель
— Не хватает площадок, которые заточены под работу с молодыми художниками. Не хватает как раз институции, где они могли бы создавать проекты. Может, кто-то из художников уже смотрит в сторону других регионов, потому что здесь не может реализовать себя. Тем не менее, если есть желание, у вас нет препятствий.
— Я люблю приводить в пример Питера Брейгеля Старшего и его модель мира. Она была необходима людям того времени. Несмотря на то, что уже свершились великие географические открытия, люди жили в маленьком мирке и его было необходимо расширить. Сегодня в условиях существования человека в сетевом пространстве, в условиях глобальных перемещений, новой географии художник должен отвечать на эти вызовы и генерировать ощущения, которые позволят наладить связь между человеком и окружающим его миром. Такие художники всегда будут нужны. Особенно сейчас, когда человек не понимает, кто он, куда попал, что ему делать и сколько он проживет. Искусство и наука этим и занимаются. Но на выстраивание научной картины мира уходит гораздо больше времени, а художник может ускорить этот процесс с помощью интуиции и образов.
— Возможен, если он сам себя продвигает. Искусство сейчас — это институт с определенным набором проблем, а также определенная индустрия. И художник ее обслуживает. Бывают случаи, когда художник может перевернуть эту индустрию. Но мы достигли такой степени индустриализации всего — даже ощущений, — что свободному искусству все сложнее существовать в мире, где все одинаковое: люди, одежда, фильмы и мысли.
— Оно витает, где хочет. И проблема в том, что периферия исчезла.
— Обычный человек ориентирован на прагматику, на функцию. Он точно знает, что ходит на работу, чтобы заработать деньги. Знает, что получит, когда закончит определенный проект. Художник, в свою очередь, связан с иррациональным миром влечений. Его бесполезно спрашивать, зачем здесь должна стоять вот эта огромная дурацкая штука. Он просто этого хочет и будет упорно стараться это реализовать. Целеполагание художника не всегда можно объяснить. В этом смысле он достоин всякого уважения, потому что готов потратить свое время абсолютно бессмысленно.
Есть художники-конъюнктурщики, которые никогда не попадут по ту сторону искусства как своеобразного мира зазеркалья. Они так и будут болтаться среди людей, им угождать, делать красиво, будут приятными собеседниками. Никас Сафронов никогда не узнает, что такое тайна искусства. Ему не интересны ни художественная среда, ни искусствоведы, ни ценители. Он как раз работает с людьми, которые ничего не понимают в искусстве и даже этого не хотят. Сафронов играет социальную роль художника в обществе, где нет художников.
А есть творцы, которые вообще не умеют себя вести. Они даже говорить не умеют о своем искусстве. Их вдохновляют странные идеи. Они могут быть кому-то интересны и кто-то даже может научиться их объяснять — но не так, как их объясняет сам художник.
— Они не могут реализовать свои проекты до конца без помощи куратора и музея. Чтобы что-то родить, нужны все-таки два человека. Даже если это искусственное оплодотворение. Куратор должен проект докрутить. К сожалению, в России часто нет поддержки на уровне продакшна: все хотят, чтобы художник принес уже готовое. Никто не готов участвовать в создании работ.
— Они все художники, просто существуют в разных сегментах, как картина существует в качестве предмета мебели или части интерьера. Если произведение добавляет новое к эстетическому опыту, то оно — искусство. А если просто воспроизводит уже существующий, то оно — просто часть жизни.
— Возможна новая комбинация. Любой коллекционер может натаскать всякую ерунду и выдающиеся работы, а вот критерий оригинальности — как все это взаимодействует друг с другом.
— Последним художникам, которые вошли в историю искусства, сейчас уже по 60-70 лет. За ними идет поколение, где вообще людей мало, а художников буквально десять. В следующем поколении художников больше, потому что там были «жирные» 2000-е. Тогда социальные условия были лучше и поэтому оказалось больше людей, готовых заниматься чем-то нефункциональным, плюс появились институции.
Это время художников, обреченных стать молодыми навечно. Все они какие-то не зрелые: ни с точки зрения сознания, ни с точки зрения формы. Кто-то говорит, что это общая инфантилизация, вызванная компьютерными играми. Эти художники уже скоро Кабаковыми станут, а у них вообще нет багажа — о них книгу не напишешь. Здесь не будет классиков в истории искусства. Вернее будут, если кто-то из них повзрослеет.
— В музеях сейчас много онлайна — и будет еще больше. Искусство всегда вдохновляется вещами, которые всех объединяют, поэтому темы самоизоляции, коммуникации в условиях ограниченного пространства будут возникать часто. Возможно, режим самоизоляции когда-нибудь вовсе станет одним из способов существования.
— Иногда искусство идет от противного: чем меньше контакта в реальности, тем больше оно становится тактильным. Например, скульптуры стало больше, потому что этого не хватает. Художник хочет реанимировать разные органы чувств.
— Конечно. Искусство действия, которое развивалось в 1960-е годы, как раз возникло, чтобы люди не сидели у телевизора. Это была борьба с экранной культурой, которая все заполонила. Телевидение превратилось в опосредованную реальность, а перформанс как раз решил ее атаковать.
— Нет. Они ушли. Многие называют Андрея Кузькина и Олю Кройтор, которая работает в жанре «жертвенного» перформанса. Но важно менять уже существующие программы, а они этого не делают.
Сейчас появилось очень много образовательных проектов, ресерчей, различных стипендий. В этой ситуации искусства как института художники начинают исчезать. Они становятся исследователями, сотрудниками института, пишут идиотские тексты о чем-то непонятном. Для науки это слишком бредово, для искусства — слишком научно. Художники уходят от искусства, думая о том, что они расширяют художественное пространство. Мало того, они говорят, что производят смыслы. А на мой взгляд, это производство бессмыслицы.
Андрей Кузькин, акция «Все, что есть, все — мое» на открытии Берлинской биеннале, 2010 / фото Уво Вальтер
— Да, концептуализма и разговоров о том, что искусство — это архив, а музей — медиа. И начинается рефлексия музея, вся эта ерунда. В этой истории уже нет художников — есть какой-то паранормальный искусствовед. Но все-таки надеюсь, что художники не переведутся, природа этого не допустит.
— Как один из жанров, возможно. Но когда этот жанр становится универсальным, то нет. А почему он таким становится? Потому что это гранты. Грант — это текст, который должен видеть чиновник. Вот есть пачка листов — значит, есть отчетность. А отчитаться текстом гораздо проще, чем произведением искусства.
— Теоретики рассуждают о цифровизации, потому что это их способ зарабатывать деньги. Цифровое искусство тоже можно покупать. Демократизация есть. Но опыт XX века показал, что чем больше этой демократии, тем легче она превращается в элитизм.
Поп-арт начинался как чрезвычайно демократичное искусство, а потом был прокачан деньгами так, что оказался чуть ли не самым дорогим. Чем больше цифры, тем более ценна аутентичность. Люди станут больше тяготеть к материальным вещами. Это отчасти инерция, отчасти компенсация.
Огромное количество людей, которые смотрят порнографию и мастурбируют, не занимаются сексом. Из-за такого гиперсексуального насыщенного интернет-пространства секса в реальности становится меньше. А потом появляется огромное сексуальное желание. Если мы говорим, что все уйдет в цифру, то люди будут больше ценить реальные прикосновения, объятия, поцелуи.
— Да. А еще перформанс Марины Абрамович и Улая, которые голые стояли в проеме, и зритель терся о них для того, чтобы пространство выставочного зала не воспринималось как условное, чтобы оно физически переживалось. Как я и сказал, скульптура и пластика будут нарастать в связи с дематериализацией. Все будут трогать кого-то или что-то.
Вали Экспорт, Tap and Touch cinema, 1968. На верхнюю часть туловища Вали Экспорт была надета коробка из пенопласта. Петер Вайбель с помощью мегафона призывал прохожих протянуть руки сквозь шторки и прикоснуться к обнаженной груди художницы, глядя ей в глаза.
— В музей попадает предмет, вырванный из жизни. Чтобы маркировать вот это вырывание, экспонировать предмет отдельно от места, где он возник, нужен музей. Искусство обычно бывает частью жизни, пока не попадает в музейное пространство. Со временем носители устаревают, а жизнь в сети вообще непредсказуема, поэтому придумываются новые способы архивирования и демонстрации вещей.
Кто-то говорит, что музей — колодец вечности. Если мы употребляем слово «вечность», то вещь уже прекратила свое существование и обитает в каком-то другом пространстве. В этом смысле музей является таким пространством. Музей — это про смерть и бессмертие. Про то, что останется, по крайней мере, на сто лет, если не произойдет атомный взрыв. В музее вещи получают второе рождение. Они меняют свой статус, живут в искусственно поддерживаемой среде, где о них заботятся, выстраивают температурный режим. И больше это похоже на больницу.
— Тем не менее, все до сих пор стремятся попасть в музей. Кто-то говорит, что из коммерческих соображений, но между выставлением в музее и увеличением гонорара художника нет прямой связи. Отчасти это важно для статуса, хотя ни о чем не говорит — все равно что пятерку получить. Но ее можно получить разными способами: списав, например. Я иногда говорю художникам, чтобы они не спешили сюда со своими проектами: «Не надо сразу на тот свет. Вы еще на этом ничего не сделали, а уже хотите в музее повисеть». Не целуйтесь с искусствоведами — это поцелуй смерти.
— У него на сайте есть целый список несанкционированных выставок. Особенность деятельности Бэнкси такова, что он не может пресечь это. Выставки делают коллекционеры, которые купили его печатные тиражные работы и теперь «отбивают» их стоимость. Стрит-арт — это чудовищные деньги, спекулятивный суперкапитализм с астрономическими суммами.
— Да: он, как наскальная живопись, прекрасен в любом случае. А фрагменты наскальной живописи в музее вообще производят сильнейшее впечатление на зрителя. Все музеи очень рады принимать фрагменты и обломки.
— Таким образом система реагирует на уличных художников. Она их переигрывает. К тому же, я не знаю художников, которые бы категорически возражали против выставки в музее. Даже храм Абу–Симбел перемещен, что говорить о каких-то фрагментах фресок, которые разбросаны по миру.
— Метамодерн я использую за неимением другого термина, хотя часто говорю, что это — фаза незаконченного постмодерна. Но от постмодерна XX-го века, крутящегося вокруг машины, которая могла быть чем угодно, эти художественные практики отличаются тем, что в них много биологии и экологии. Все-таки темы постмодерна — симулякры, цитаты, проблема потребительского общества с товарным производством. Например, Джефф Кунс — это такой постмодерн товарного характера, а Дэмьен Херст — уже какая-то биология, которая серьезнее и пафоснее выглядит. Вспомните, насколько художники были ироничны в постмодерне в 70-е, и настолько эти метамодернисты такие угрюмые, упертые, как Грета Тунберг.
После тематизации СПИДа в искусстве начинается экология, катастрофы и биологизация сознания, что привело к созданию гибридов — полумашин-полуживых существ, которых было очень много на последней Венецианской биеннале. Они созданы через способ конструирования из фрагментов, который по своей сути постмодернистский, но эти фрагменты разного характера и вместе имитируют дикую природу. Новые произведения искусства прикидываются не машиной, а природой. И именно еще прикидываются, так как в них мало природного. Вот это отличает метамодерн от искусства XX-го века, по крайней мере, для меня.
Джефф Кунс, Michael Jackson and Bubbles, 1988
Дэмьен Херст, The Virgin Mother, 2005
— Первый — биологизация мышления и сознания. Возможно, она приведет к пересмотру эпохи модерна. Например, будут переосмыслены Антонио Гауди и все те, кто работал с органикой. Это уже сейчас происходит. Другой тренд связан с моделированием географии: с опытами создания своей ментальной карты…
— Да, это популярно. Как и практики картирования в качестве способов объяснения современного мира. Думаю, многие художники начнут участвовать в коллаборациях с биологами, все меньше затрагивать тему товарного производства. Хотя на коммерческих ярмарках этого до сих пор отвал. Такое игрушечное, интерьерное искусство.
Кстати, работы со звуком и светом будет много. Это тоже способ создания новых ощущений — аудиомузыкальных. Все еще развиваются возможности электронных систем, и при взаимодействии с ними в произведениях искусства человек станет обретать сверхспособность. Например, распространится искусство с дронов, где можно делегировать восприятие разным аппаратам. В этом случае мы будем иметь дело с опосредованным восприятием.
Исследования тоже никуда не денутся, но будут иные. Такие, как исследования наблюдателей за птицами, которые изучают траекторию движения, гнездования. Это больше связано с фотодокументацией и, опять же, с картированием.
Возможно, искусство станет чем-то вроде духовной практики типа буддизма: я дышу — и это практика, я ем — практика, гуляю — практика, занимаюсь искусством — тоже практика. Почему китайцы и японцы так популярны? Потому что они, исходя из буддийских практик, придумывают новые способы производства искусства: кто-то ребрами ладоней его создает, кто-то плевками, кто пепел сыплет, как сейчас в «Эрмитаже». Традиционным музеям это нравится, потому что это изобразительно, и тут какой-то буддизм, какой-то пепел… В общем, все хорошо и красиво. Вроде как есть о чем поговорить. Это консервативная линия, которая устраивает музейных чиновников. Опять же, диалог классики и современности можно устроить. Но все-таки аспект искусства как духовной практики сейчас актуален уже везде.
В рубрике «Артгид» редакция исследует молодое искусство регионов, рассказывает о местных художественных процессах, а также об их героях и художественных стратегиях. На этот раз героем рубрики стал Мартин Мухаметзянов — художник, объединяющий в своем творчестве эксперименты со звуком, пленочной фотографией и видео.
Enter встретился с Мартином, чтобы поговорить о первых выставках, съемках на пленку и о том, почему его называют амбассадором Дербышек.
Фотограф Space Hiatus, 2019, Юдино, Россия
Мартин Мухаметзянов родился в Менделеевске в 1996 году. С детства мечтал стать актером. В 2012 году переехал в Казань и поступил в театральное училище, из которого ушел через полтора года. Затем Мартин пошел учиться в Казанский строительный колледж и окончил его в прошлом году с квалификаций электрогазосварщика четвертого разряда.
В своем творчестве художник обращается к различным художественным практикам, которые включают эксперименты со звуком, фотографией и видео. При создании произведений он отдает предпочтение аналоговым инструментам. Мартин впервые привлек к себе внимание публики и локального художественного сообщества в сентябре прошлого года выступлением Mortido in Shulgin’s gaze в арт-пространстве Werk. Художник отыграл лайв на фоне своего фильма, состоящего из снятых в разные периоды призрачных фрагментов-образов и собственных состояний. На сегодняшний день в портфолио художника три фотовыставки (одна в «Штабе» и две в школе «Солнце»), четыре лайва (в рамках «Искусства шумов», GURU SPACE by BNF, медиаарт-лаборатории TAT CULT LAB 2019 и онлайн-концерта «Адаптация»), несколько короткометражных фильмов, а также ролей в кино.
Пленка Konica vx super 100, Казань, 2018
— Мне тогда исполнилось 17 лет. Я был легкомысленным и почему-то решил, что за полтора года научился всему необходимому. А еще осознал, что театральным актером никогда не стану. Это скучно: играть в одном театре, где один и тот же репертуар на протяжении многих лет и только один режиссер. К тому же тогда мне самому захотелось стать режиссером.
— На самом деле, я мог бы сыграть в современном театре, где часто меняется репертуар и можно отдаться режиссеру на короткий период времени. А в кино я уже снимался, и это совсем другое. К сожалению, из-за коронавируса премьера фильма так и не состоялась.
— «Авангард» Юлии Захаровой. Он снимался к 100-летию образования ТАССР. Юлия несколько лет изучала засекреченные архивы с информацией о том, что происходило в казанской художественной среде на рубеже XIX-XX веков. Это тяжелая страница нашей истории, о которой раньше вообще не говорили, при том что Казань была важным художественным центром и здесь что-то происходило, хотя и недолго. По следам архивов режиссер сделала мокьюментари: с одной стороны, картина — художественная, но в ней нет ни одного вымышленного персонажа. Я сыграл поэта-критика из Санкт-Петербурга — Александра Тинякова, так как внешне на него похож. Съемки были зимой 2019 года. Мы снимали в суровых, как и сам фильм, условиях: по 12 часов в неотапливаемом ангаре в −30C°.
Это мой актерский дебют. Хотя мне и раньше периодически предлагали сниматься в разных дипломных работах. Я ничего не имею против, но все это было как-то несерьезно. Однажды меня взяли на главную роль, а режиссер даже не приехал, чтобы познакомиться лично. В подобных случаях я всегда отказывался. А в этот раз я понял, что картина мощная. Сам пошел на кастинг, старался, и меня утвердили. По итогу получилась достаточно странная ситуация: в картине я был задействован и как актер, и как режиссер бэкстейджа съемок для продюсерской компании creeptone media, и в конце концов, даже написал к нему музыку.
— Я видел себя со стороны на экране, но не узнал. Увидел там Тинякова. Я долго работал над ролью, и вроде даже немного удалось, хотя сложно себя оценивать.
— Хочу, но только в хорошем материале, который мне нравится. Предложений всегда много, в том числе и коммерческих. Легко пойти по такому пути, а мне хочется другого. Но я и не считаю себя настоящим актером, потому что он должен браться за любой материал.
— Когда я ушел из театрального, стал работать кем попало: курьером, разносчиком газет, строителем. Я потерялся в тот момент. Остался в этом городе наедине с собой: без работы, без образования, без ничего. Не знал, что делать дальше. Поэтому решил, что рабочая специальность не будет лишней.
Как только я поступил в колледж, начался новый виток жизни. В это время я познакомился с близким другом — Тимуром Хадеевым. Он мне помог снимать на пленку. Мы много времени проводили в темной комнате. Это время было очень полярным: мир ПТУ, пацанов, науки, металла, резки, брутальности и мир искусства, когда мы с Тимуром фотографировали и занимались проявкой. Тогда я много ездил по городу и все снимал. Еще в «Штабе» подрабатывал: красил стены, помогал монтировать выставки, в итоге и сам там выставился чуть позже.
— Выставка прошла в 2017 году и называлась «Сон». Она состояла из 40 пленочных работ — фотографий из Менделеевска и моих первых кадров с моделями. Все это выглядело достаточно сюрреалистично. Тогда я начал изучать мир девушек, феномен женственности через фотографию. На выставке я показал и свой первый короткометражный фильм, который раскритиковали. Я ничего не смог ответить, но за меня вступились мои друзья-фотографы и мой учитель фотографии Валерий Георгиевич, назвав мое творчество «иррациональным».
— До поступления в ПТУ я жил в микрорайоне «Куба» в старой хрущевке с еврейской бабулей и работал продавцом детских развивающих пособий. У меня был кнопочный Fly с тремя мегапикселями, и я снимал на него вид из троллейбуса: как езжу на работу и обратно. Позже я нашел в той квартире старое трюмо XIX века, а в нем мыльницу Nikon Coolpix L19 и начал с ней ездить на работу, гулять по районам Казани, в которых никогда не был, или на восемь часов уезжал в какой-нибудь в Арск. Затем я стал ходить на фотовстречи Тимура Хадеева и потихоньку подсел на пленку. А еще в детстве я любил листать мамины журналы Vogue: смотрел на красивых моделей, на композицию, и восхищался. Когда я снимал моделей на пленку, то обращался к этим воспоминаниям.
Потом я попал в мини-группу по фотографии Валерия Павлова — это представитель «Тасмы» в прошлом. Ученики приходили к нему в квартиру, пили чай, говорили о внутренних зажимах, а потом он давал задание. Например, снимать две недели на тему «Тень как главное». Он научил нас видеть объекты. Все, кто занимался у него в группе, стали интересными фотографами. Например, Диля Гайсина и Елена Циник.
«Слияние», пленка Konica vx super 100, Казань , 2019
Пленка Konica vx super 100, 2019, Казань
— Эту выставку проводил Владимир Кравцов — фотограф, который тоже учился у Павлова. Он искал фотографов, и Павлов посоветовал нас с Дилей. Там же прошла моя первая выставка три года назад. В этот раз экспозиция состояла примерно из 30 пленочных снимков: я скомпоновал часть пейзажей с портретами, хотел проследить взаимодействие человека с природой. Все это было сновидческое, аналоговое, пленочное и опять относилось к чему-то иррациональному.
— Я всегда хотел снимать на пленку, но денег у меня на нее не было. Как-то в Менделеевске совершенно случайно в архиве фотомагазина я нашел коробку просроченной с 2005 года пленки и выкупил ее за небольшую сумму. Она сильно «ехала», и мне это нравилось. Я много экспериментировал: засовывал катушки в холодильник, держал на жаре, смачивал в соленой воде. Превращал их в абсолютный сюр и фотографировал абсолютный сюр. Часть этих фотографий как раз попала на выставку.
— У меня с детства сильно развита фантазия: перед глазами всегда крутились странные, своеобразные кинофильмы. Когда я начал писать музыку, то вспоминал эти видения. Свои треки я презентую под названием «контрольные отпечатки» — это термин, обозначающий полную картину всей пленки: распечатанный на одном листе ряд последовательно снятых кадров.
Мое творчество — это полная картина моей жизни, пленки, аналога, снов, близких людей, всего того, что происходит вокруг меня. Изначально мой звук — визуален, а фотографии — аудиальны. В моем случае звук, видео и фото взаимосвязаны, поэтому я определяю себя просто как художник. Но музыка занимает большую часть моей жизни.
— Это странный момент. Как рассказывает мама, когда меня решили отдать в детскую школу искусств, преподавательница посоветовала заняться музыкой, но я сам выбрал основы театрального искусства.
— В этой школе нам преподавали музыку: ставили виниловый граммофон и мы слушали дофига классики. У нас были музыкальные угадайки, я их очень любил. И сам этот звук, аналоговый шум, скрежет иголки по старой пластинке и классическая музыка оказали на меня огромное влияние.
Потом примерно в 2007-2008 годах в России ситуация как-то оживилась: в моем городе появились субкультуры и пошло развитие. Тогда в 12 ночи по радио Energy шла программа Essential Project!, где рассказывали, что происходит с лейблами, с мировой электронной музыкой. Я всегда слушал тихонько, пока родители спят. В один момент я обменял свой игрушечный трактор на полусломанный плеер, для которого покупал паленые CD-R — на них еще маркером были написаны имена музыкантов и названия треков. Так ко мне пришла электронная музыка: на тот момент это было какое-то лютое техно, хаус, транс. Начиналось все с Tiësto, Dusty Kid, Армина ван Бюрена, Антуана Кламарана, Дэвида Гетты и еще других диджеев, которые работали на первом софте (программы для обработки звука, — прим. Enter).
Я сам не мог писать музыку: не было компа. С этой целью я ходил к друзьям-диджеям. Помню, купил диск Nero. Он годился, чтобы быстро записать какую-нибудь демку, тогда их еще нельзя было сохранять. И так я писал музыку с 2008 года. Потом у друзей уже появились первые «фрукты» (Fruity Loops — цифровая звуковая рабочая станция и секвенсор для написания музыки, — прим. Enter). Ничего, естественно, не сохранилось.
На свой первый комп я заработал сам в 15 лет. Это было тяжелое время: мама уехала в Испанию, я работал на кладбище, начал читать Достоевского и все это осложнялось первыми детскими отношениями с разбитым сердцем. Тогда я уходил в лес, слушал авангард — чаще всего Эдисона Денисова. Начал писать дарковое техно, позже стал заниматься полевыми записями. Все это есть в моем первом альбоме «Короткометражки». Его невозможно отмастерить, потому что нет ни «вавок» (WAV — формат файла для хранения записи оцифрованного аудиопотока, — прим. Enter), ни проектов — я просто удалял все и оставлял только трек. В то время я вообще не представлял, как делать музыку. Тем не менее, мне приятно слушать этот альбом, несмотря на его грязь и плохое качество записи.
— Так же, во Fruity Loops. Плюс у меня до сих пор остался стремный Nero, но мне он нравится. И Audition сейчас освоил, еще немного работаю в Ableton. На самом деле, все эти программы нужны только для склейки, а не для написания музыки. Потому что я создаю музыку исключительно из своих записей. В последнее время я много работаю на аналоговых синтезаторах, с педалями, которые мне дал Дима Nomer. На компьютере я могу просто почистить звук, сложить одну дорожку с другой — элементарные вещи. Естественно, сейчас все усложняется, я осваиваю более крутые программы, чтобы улучшить качество звука, но все равно большинство того, что я делаю, — и не только в музыке, — аналоговое. Я снимаю на пленочные объективы через переходник, либо на VHS-камеры. Мне нравится делать все руками, получать мягкую картинку, мягкий звук. Вчера мы с Ваней Лимбом резали кассетные трехсекундные лупы, модулировали их педалями и записывали напрямую в Ableton — и это уже готовая музыка. Так можно давать лайв. Все, что остается сделать со звуком — просто подчистить, подкрасить, сложить, разрезать, и это уже трек.
— Не знаю. Почему-то мне все пленочное и «поехавшее» нравится. Все, что я вижу внутри себя, — сновидения, окружающую реальность — связано с шумом, оптическими аберрациями и зерном.
— Да, еще ностальгия, возвращение…
— Это мой любимый режиссер.
— Когда я начал фотографировать, то понял, что мир фотографии очень близок миру видео. Я установил на телефон приложение VHS и снял свою первую короткометражку Journal на музыку Макса Купера из его выступления 2012 года, которое я услышал как раз в Менделе (Менделеевск, — прим. Enter). Я взял кусочек оттуда, потому что он меня ностальгично возвращал в мой город тех годов. Я снял все, что тогда происходило у меня в жизни — сюр. И понял, что это уже какая-то начальная операторская работа. Позже я брал у Дили Гайсиной ее Canon 550D, чтобы снимать видео. Потом даже купил у нее эту камеру, и она до сих пор со мной. Со временем я приобрел переходник, чтобы прикручивать пленочные объективы.
Короткометражный фильм Journal, режиссер Мартин Мухаметзянов, 2017
— В моем понимании видео, наоборот, создает другой, личный мир. Поэтому когда я снимаю коммерческое видео, бывает много проблем: делаю все слишком по-своему, через призму своей реальности.
— Да. Иногда я и чувствую себя камерой. Иду по городу и ощущаю, словно снимаю глазами, фиксирую все. Для заказчика это может быть очень плохо — подстраиваться я не умею.
— Я работаю в первую очередь для себя. Делаю тот продукт, которым я должен быть сам удовлетворен. Только после этого я могу его представить. И себя я часто снимаю, потому что мне нравится искусство автопортрета. Ведь автопортрет — не всегда о самом себе. Ты можешь вылететь вообще в другое измерение. Такие автопортреты, например, у моего любимого фотографа Франчески Вудман. Сейчас у меня на проявке лежат пленки, где я снимал исключительно себя в зеркалах. Почему я это делал? Мне этого хотелось. В этом есть нечто важное. Фрэнсис Бэкон в зрелый период говорил, что все люди дохнут как мухи, и ему ничего больше не остается, кроме как фиксировать самого себя. В этом я вижу правду. А еще мне просто интересно посмотреть на себя со стороны. Когда любимый фотограф предлагает мне съемку, я всегда соглашаюсь. Часто я даже не узнаю себя на фотографиях.
— Любое кино является образным. При просмотре фильма я всегда сильно погружаюсь в картину. Но для меня важна гармония и сюжета и образа. Я не воспринимаю кино как чисто визуальное полотно, где просто происходит какой-то сюр. Если речь идет о хорошем кино, например, о фильмах Тарковского, то там я всегда вижу нарратив, несмотря на его сюрреалистическую картину. Должно существовать какое-то отталкивание от внутреннего стержня — от повествования.
Когда я впервые посмотрел «Солярис», естественно, у меня создалось впечатление, что я все понял. Пересмотрев эту картину через несколько лет, я осознал, что раньше вообще не въезжал в смысл. Значит, в первый раз меня поразило все-таки впечатление: само пространство кино, в которое я был погружен. А вот с фильмом Триера «Танцующая в темноте» все было иначе: такие вещи, как операторская работа и картинка, меня абсолютно не интересовали. Меня настолько засосал сюжет, что я потом отходил от этого фильма полмесяца. Поэтому для меня хорошее кино — огромное поле экспериментов, поле метафизическое, в котором существуют и смысл, и образ, и что-то большее: свой космос и своя вселенная. Кстати, пару лет назад произошла интересная ситуация: я только досмотрел «Птиц» Хичкока, наступил рассвет, стояла гробовая тишина и ни с того ни с сего около двухсот ворон проснулись и начали лететь вдоль линии горизонта и истошно орать. Все настолько совпало, что на несколько минут стало действительно страшно. Мне показалось, что я попал в продолжение фильма. Эта история показывает, что кино вообще выходит за все возможные рамки.
— Меня дико раздражает, что фотографы используют одни и те же локации. Если я снимаю, то ищу места, о которых не знают даже коренные казанцы. А Дербышки — отдельная любовь. Этот район напоминает мне родной Менделеевск: вот эта железная дорога у дома, сталинский ампир. Но при этом в Дербышках есть невероятный ленинградский след: в военные годы туда эвакуировали пленных финнов, немцев и Ленинградский оптико-механический завод, который впоследствии стал Казанским. Я обожаю архитектуру. Мы с моей девушкой Настей даже записал трехчасовой альбом «Охра», посвященный сталинскому ампиру: дома в этом стиле красили в охровый цвет. В Дербышках подобных строений много.
Однажды режиссеру Соне Силкиной для фильма нужен был «амбассадор Дербышек», тогда ей сразу посоветовали меня. Соня хотела ответить на вопрос, почему Дербышки так называются, а точнее побольше узнать о легенде о дервишах — монахах, которые тусовались на этом месте. Конечно же, я согласился помочь, но не ожидал, что она будет снимать меня.
Документальный фильм «Дервиши из Дербышек», режиссер Соня Силкина, 2020
— Да. Кстати, еще одно время мои друзья-музыканты шутили про дербышенскую сцену. Тогда это не имело под собой основания, но сейчас перестало быть шуткой. Во времена, когда я поступил в ПТУ, познакомился с парнем, который рассказал мне про ДЮЦ — это дербышенский культурный центр, где происходит много всего, в том числе пишется саунд. Этим отделением руководит Константин Бусыгин, которому недавно исполнилось 70 лет. Он учит детей и взрослых играть на гитаре. В ДЮЦ я нашел приют в тяжелые времена, когда у меня не было денег и нечего было есть. Со временем мы с местными ребятами начали там писать музыку. Кстати, они тоже выступали на онлайн-концерте «Адаптация» — Space Hiatus и Lyset og varm. И нас всех объединяет что-то дербышенское. Мы играем на гитарах, на аналоговых синтах. В будущем планируем делать лейбл.
Серия «Мама», 2018
— Однажды мои друзья Артур и Алесса предложили мне делать канал про кино. Это очень искреннее высказывание от Артура, который совершенно по-своему видит кинематограф и хочет о нем говорить. Я являюсь видеооператором, монтажером и пишу музыку к каждому выпуску. Алесса выступает дизайнером: делает графику, титры. Артур пишет сценарии и является лицом канала. У нас уже есть 14 выпусков о самых разных режиссерах. Мы хотим ездить по всему миру и общаться с режиссерами лично, а также посещать локации съемок легендарных фильмов.
Вообще, я сам мечтаю снять полный метр. У нас с Артуром есть замыслы и сценарии, а благодаря изучению киноиндустрии, творчества отдельных режиссеров, истории кино мы хотим прийти к тому, чтобы самим начать снимать хорошее кино.
— Именно клип я снимал первый раз. Хотя пару лет назад я снимал фильм Waves для Байару Такшиной, который сопровождается ее музыкой. Но я не считаю эту работу клипом.
Съемки Daddy’s Car сильно отличались от того, что я делал до этого. Трешовых моментов было много, но это по большей части касалось только плохой работы продюсера. Тем не менее, мы все сделали как надо. У нас не хватало кучи оборудования. Нам нужен был свет на улице, продюсер предоставил нам только портативный. В итоге мы взяли в аренду огромный генератор у Деда Мороза, который проводит корпоративы. Мы снимали на квартале, в самом гоповском районе. Когда мы врубили генератор в 12 часов ночи, который шумел на три района, вышли братки и начали интересоваться, что мы делаем. Мы все рассказали. И несмотря на то, что Дима, да и я, выглядели достаточно странно, никто нам не помешал, настолько процесс выглядел захватывающе.
Музыкальный клип Krapiva — Daddy’s Car, режиссер Мартин Мухаметзянов, 2019
— Я дорабатываю альбом «Метафоры», который планирую выпустить в ближайшее время, когда закончу все вопросы с дистрибуцией: хочу, чтобы он вышел на Apple Music. По звучанию это очень «лесной» альбом: трип-хоп и эмбиент. В разработке альбом о Дербышках «ОП 804» (остановочный пункт 804) и «Солнце и вены» о подростковом периоде, романтизации суицидальности. Еще у меня есть дописанный трехчасовой альбом «Десятитысячные» и трехчасовая «Охра» на мастеринге.
В плане фотографии у меня тонны отснятой пленки, я все жду деньги, чтобы ее проявить. А еще я придумал новую концепцию — планирую снимать голых мужчин. В последнее время у меня отпали гендерные стереотипы. Мне хочется раскрыть мужскую нежность. В своей жизни я видел множество брутальных мужчин: и строителей, и заключенных, и матерых воров в законе — и в каждом из них есть нежность.
6 февраля ЦСК «Смена» представил выставку YOUR MUM`S KNIGHT от дуэта нижегородских художников, называющих себя уличными иллюстраторами, которая продлится до 15 марта. Максим Трулов и Ксюша Ласточка дважды принимали участие в Cosmoscow, где продали одну из своих работ за 5 500 евро, а их первую персональную выставку посетило более десяти тысяч человек.
Enter поговорил с Ксюшей Ласточкой, Максимом Труловым и новым участником команды Иваном Серым о том, какая атмосфера царит на главной международной ярмарке современного искусства в Москве, пост-граффити синдроме и почему художники принесли гроб и еловые ветки к зданию холдинга галереи FUTURO.
Фотоотчет с открытия выставки YOUR MUM`S KNIGHT, ЦСК «Смена», 2020 год.
Максим: Изначально это было название сайта, где мы хотели продавать мерч. А потом решили сделать YOUR MUM`S KNIGHT названием нашей художественной команды. Тогда же мы договорились, что к нам может присоединиться каждый. Мы как большая семья: вот, например, Ванек (художник из Нижнего Новгорода Иван Серый, — прим. Enter) — тоже ее часть.
Максим: Я не считал. Но в ней точно наш куратор Майя Ковальски, у нее даже есть татуировка с названием команды. Так что мы клеймим всех, кто хочет стать частью нашей семьи.
Максим: Начали рисовать, наверное, как и все: самостоятельно и дома на бумажке. Потом с 2007 года мы с Ваней вышли работать на улицу.
Ксюша: Я училась на мультипликатора в Санкт-Петербургском государственном институте кино и телевидения, но быстро ушла.
Максим: У меня нет художественного образования: окончил финансовый факультет Волжского государственного университета водного транспорта.
Иван: А у меня законченное высшее архитектурное образование.
Максим: Точно. Ваньку повезло с преподами просто. А пять лет назад я познакомился с Ксюшей, которая только переехала из Санкт-Петербурга в Нижний Новгород. Тогда мы с ней объединились в дуэт уличных иллюстраторов.
Ксюша: Когда я переехала в Нижний Новгород, то привезла свои работы, чтобы попробовать выставить их в местной галерее. До этого мы с Сережей (настоящее имя Максима Трулова, — прим. Enter) ели тушеную капусту в Санкт-Петербурге, бичевали и делали всякую заказуху. В общем, унижались. Еще делали стикеры, которые резали вручную. Создавали уличные работы. Было весело.
А три года назад мы просто пришли в FUTURO и дали им свое портфолио. Нам сказали, что перезвонят. И действительно перезвонили через три дня. Потом Ваня подключился к этой истории. Мы стали сотрудничать с галереей вплотную: подписали контракт, нам выдали собственную мастерскую, стали оплачивать расходники.
Ксюша: Впервые наши работы появились в 2018 году в небольшом помещении FUTURO Store — месте, где выставляют начинающих художников. А в самой галерее шла большая «Выставка Алеши».
Макс: Тогда на открытие нашей мини-выставки пришли в основном друзья, но все равно мы были приятно удивлены. А потом мы подружились с директором галереи и сделали уже большую персоналку. Прошло совсем немного времени, они лихо в нас поверили и отправили участвовать Cosmoscow 2018.
Ксюша: FUTURO находится в здании огромного особняка конца XIX века. В выставочном зале высокие потолки, поэтому мы решили сделать что-то масштабное в рамках персоналки. И тогда мы набросали вот всю эту историю с великаном-тираном и персонажами скандинавской мифологии.
Максим: Потому что художественные обучающие институции убивают у своих учеников желание рисовать.
Ксюша: У меня так было. Я раньше никогда не ходила на какие-либо курсы по рисованию и просто в 11 классе решила поступать на мультипликатора. Все мои одногруппники уже имели серьезную базу, а я даже не знала, как карандаш держать.
Преподы тебя нереально хейтят, если ты делаешь что-то неправильно. После пяти с половиной лет обучения там я поняла, что рисовать мне не дано. Тогда я бросила учебу и решила, что больше никогда в жизни не возьму карандаш. Но когда я познакомилась с этими ребятами и начала снова рисовать в своем придурочном стиле, они меня поддержали и сказали продолжать.
Максим: На первую выставку в 2018-м мы сделали многослойную работу Viva la revolucion: это большой подрамник, на котором каждый персонаж — отдельный фигурный холст. С этой работы началась вся наша скандинавская тема и из нее выросла первая персональная выставка в FUTURO, в трейлере мы снимались как раз в образе всадников на конях. Часть этой же истории представлена в «Смене».
Ксюша: Мы узнали, что участвуем в Cosmoscow, за месяц. А у нас ничего не было! И не то, что фигурный холст сделать, мы даже самый обычный натягивать не умели. Тогда мы начали изучать работы художников Cosmoscow предыдущих годов, чтобы понять, что от нас вообще требуется. До этого мы были далеки от сообщества современных художников. Но наши работы вроде как зашли: люди заходили в павильон и для них все выглядело свежо и привлекательно.
Максим: В 2019 году наш стенд был посвящен теме детских страхов: монстры всякие деревянные, чуваки плачущие.
Иван: Дети ведь боятся многого: монстров под кроватью; того, что живет в шкафу, кресло-качалку…
Максим: А еще у нас был такой бабкин ковер (работа под названием I see things, — прим. Enter) с зашифрованными в нем словами. Вспомните, ведь многие из нас в детстве пытались в узорах что-то рассмотреть.
Ксюша: Если говорить об ощущениях, то было отвратительно. Мне абсолютно не понравился контингент: все какие-то расфуфыренные, разчмафканные.
Максим: Вход на предпоказ стоит от 25 до 50 тысяч рублей. Поэтому туда приходит соответствующая аудитория: Ксения Собчак, Иван Ургант и подобные.
Ксюша: Причем никто из них ничего не покупает. Все просто ходят в нарядах своих роскошных. А на следующий день, когда наряды уже все оценили, всякие кураторы и просто богатая знать начинают оценивать тебя. Как будто потрошат изнутри. Никому вообще не интересно, кто ты. Многие художники тоже надменные, но есть и нормальные. Напротив нас был стенд «АРТМОССФЕРЫ», вот мы с ними угорали. А классные ребята в последний день подходят, когда по студенческому можно за 500 или за 1 000 рублей попасть на выставку.
Максим: Тем не менее, такие мероприятия — часть жизни художника. Мы еще будем участвовать.
Ксюша: Но вот например в Музее стрит-арта проходят похожего формата мероприятия. Только там тебе стенд дают бесплатно. Но и сами работы стоят лояльно: максимум 50 тысяч. А на Cosmoscow стенд стоит минимум 300 тысяч без учета всяких розеток, дополнительного света. За это нужно платить отдельно.
Максим: В первом году мы продали большой меч и остались в минусе. А вот во второй раз окупились: у нас забрали уже упомянутый ковер I see things, деревянную выбивалку для него Use in emergency case и нашего коня Sleipnir, миниатюра которого сейчас представлена как раз на выставке в «Смене».
Максим: Мы и с ними дружим, но это музейная институция. Они сотрудничают с художниками на добровольной основе: просто помогают делать проекты, но оказывать какую-то материальную поддержку не могут. FUTURO — самая крупная галерея Нижнего, поэтому мы решили идти сразу туда: выломали дверь с ноги и сказали, что берем этот белый зал и будем делать там свою выставку, пофиг на выставочный план. Они, конечно, тоже с этого прифигели.
Ксюша: Мне нравится FUTURO тем, что они ничем тебя не ограничивают. Недавно я сошла с ума и решила проводить персональную выставку у нас в мастерской и запросила у галереи гроб и свечи с ладаном. И все это мне предоставили без лишних вопросов.
Максим: Это был тяжелый проект для нас всех. Дорогу к мастерской мы уложили еловыми ветками: все по канонам выноса гроба. Накурили помещение ладаном. А еще у нас было очень много религиозной символики. Ксюша тогда страшно переживала перед открытием, что нас засудит РПЦ.
Иван: Надо понимать, что мастерская находится в здании большого холдинга, которому принадлежит галерея. 90% помещения занимают рестораны и офисы этой компании. Теперь представьте, что вход в здание обложен еловыми ветками… В общем, нам могли бы сказать «нет». Но владелец — очень крутой дядька, и он высказался только «за».
Ксюша: В какой-то момент жизни я впала в депрессию, но не осознавала этого. До того момента, пока совсем шарики не зашли за ролики. Чтобы как-то оставаться в реальности, я начала рисовать один и тот же образ, который постоянно находился перед моими глазами. Это не стандартная история, когда я идеально все вырисовываю. Я сидела на антидепрессантах. У меня был тремор: колбасило в разные стороны. И в таком состоянии я рисовала без остановки на всем, что попадалось под руку. Так у меня накопилось более 30 работ. Со временем я заметила, что нахожусь в том самом лимбе, что мне надо как-то остановиться и все переосмыслить. Тогда я захотела купить гроб и как бы «сложить» в него свою депрессию.
Это должна была быть сугубо личная история. Но в итоге мы решили сделать выставку и открыли ее в день моего рождения — третьего ноября. Открытие было по приглашениям. Атмосфера была мрачная, похоронная. И тут мне пришла идея, чтобы посетители приносили с собой вещи, связанные с дурными воспоминаниями, и оставляли в гробу, который мы решили сжечь после закрытия выставки. Она проработала девять дней и все это время мы сидели там с утра до вечера, как смотрители.
Максим: Сначала все было довольно забавно: кто-то принес книжку с заданиями ЕГЭ, кто-то шмотки бывшего. Но чем дальше это все заходило, тем более жутко становилось: волосы приносили, медицинские препараты…
Ксюша: Приходила незнакомая девочка и меня обнимала. Говорила, что сама страдает душевным расстройством и эта выставка ей очень помогает. Приходили люди, у которых кто-то умер, приносили фотографии детей. Страшнее вещей были только диалоги, которые мы были вынуждены вести как церковные служители, например, с онкобольной женщиной.
Через пару недель после этой выставки мне стало совсем плохо в этой же мастерской. У меня случилась многочасовая истерика, по словам ребят, чем-то похожая на эпилепсию. Меня увезли на скорой, я очнулась уже в психушке в «буйном» отделении. К слову, туда автоматически попадают все, кого привозят на скорой.
Ксюша: О, это до сих пор открытый вопрос. Депрессия, деперсонализация, дереализация. Сейчас я лечусь в другой больнице на дневном стационаре. У меня подозревают биполярное расстройство. Но для постановки такого диагноза врач должен долгое время тебя наблюдать.
Максим: На скорой Ксюшу увезли в областную Психоневрологическую больницу №1, поскольку у нее нет нижегородской прописки. А это учреждение является своеобразным местом отчуждения: туда ссылают неугодных девчонок, людей из детдомов. Если ты себя плохо ведешь, то, скорее всего, тебя туда отправят.
Ксюша: Там вообще нигде нет дверей, а нас было 43 человека: от 13-летних девчонок до 70-летних бабулек. И все мы находились в этой каше, где всем насрать на тебя. Первые три дня меня просто обкалывали так, что я вообще ничего не понимала.
На самом деле все девчонки были адекватные. Частая история, когда врач выписывает пациентку, а мама за ней не хочет приходить. Я не скажу, что там лежат все буйные и неадекватные. Так только к тебе относятся. Тебе нельзя выйти погулять, один раз в неделю ходишь в баню. При поступлении отбирают все вещи, а в больнице нет вообще никаких средств гигиены. Когда ребята меня высвободили оттуда, я решила продолжить свой проект с выставкой «Времени больше нет». Организовала сбор вещей первой необходимости, которые мы передали пациенткам этой больницы. Тогда много кто откликнулся. Даже глава нашего холдинга присоединился к этой идее и решил порадовать девочек из больницы перед Новым годом сладостями. А уже в январе мы привезли им все, что нужно: шампуни, средства гигиены, туалетную бумагу и так далее.
Ксюша: Когда лежала, не было. Благо, ребята привозили мне влажные салфетки, туалетную бумагу, зубную щетку, полотенца. У нас забрали все, вплоть до шнурков, потому что на них можно повеситься. А если ты хочешь выйти покурить, то санитарка привязывает тебя к своей руке колготками, чтобы ты вдруг не убежала.
Максим: После этого мы сделали выставку в Клинической психиатрической больнице №1 из работ с «Времени больше нет». Это нам предложила сама администрация учреждения. Они узнали, что у Ксюши есть душевное заболевание и выставка, посвященная этой теме. Администрация заинтересована в художниках. Одно время директор больницы поддерживал творческую деятельность людей с психическими расстройствами: когда заходишь в здание, то встречаешь множество картин местных художников, которые там когда-либо лечились. У них даже есть свой музей.
Ксюша: Поначалу казалось, что мне становится легче. Главное — сохранить ту грань, когды ты должен остановиться, не впасть в манию.
Ксюша: Они постоянно надо мной угорают, что мне шпунтиков в голове не хватает (смеется, — прим. Enter). Я считаю, что проблема депрессии сейчас очень романтизированная. Все сериалы говорят: «О боже, депрессия! Это так модно!» Подростки перекладывают это на себя, а из-за них общество начинает думать, что депрессия — это и есть вот эта подростковая ранимость и инфантильность.
Иван: Действительно стало модно быть меланхоличным. Вот у Ксюши совсем другое: случаются настоящие приступы. И это не истерики, как у моей бывшей. Это физиологически совсем другое, а не просто «мне грустно».
Максим: За это звание сейчас борятся Нижний Новгород и Екатеринбург. Безусловно, Нижний дерет по всем фронтам.
Максим: Четыре года назад одна из центральных фигур нижегородского стрит-арта Никита Nomerz решил сделать фестиваль «Место», который объединил бы уличных художников со всей России. В итоге он организовал фестиваль самостоятельно: согласовал все поверхности, нашел спонсоров, пригласил участников. Приехало очень много художников. Даже тех, кого лично не приглашали. И это была не сладкая «Стенограффия» (фестиваль уличного искусства в Екатеринбурге, — прим. Enter), где тебе оплачивают жилье, и откуда мы, например, увезли с собой чемодан краски. Тут была действительно искренняя любовь художников к уличному искусству.
Иван: Никита — энтузиаст, и это его хоронит. Это все он делал абсолютно бесплатно. Раньше он ездил по России и снимал фильм про уличных художников. На премьеру «В открытую» в Нижний съехалась половина России.
Максим: Фестиваль «Новый Город: Древний» Артема Филатова тоже многие знают. Он про деревянную архитектуру Нижнего и про то, как с ней может взаимодействовать стрит-арт.
Иван: Скорее у нас есть отдельные школы. Вот про одну из них, частью которой являются Алиса Савицкая и Артем Филатов, написали «Краткую историю нижегородского уличного искусства».
Максим: В Екатеринбурге. В Новосибирске есть ребята Taknado!. В Краснодаре много всего, та же «Типография» (признана в России «иностранным агентом», — прим. Enter).
Иван: В Краснодаре есть огромная старая школа художников, которая дала толчок для развития современного искусства. А работы молодых продаются по московскому ценнику, например. Есть в этом городе понимание, что современное искусство стоит своих денег.
Максим: У них Владимир Мигачев крутой, до сих пор суперактивный. У него сейчас вроде бы контракт с какой-то московской галереей, но он также живет и работает именно в Краснодаре. Вообще, современное искусство в России набирает обороты. Все больше людей начинают ходить в галереи и воспринимать молодых художников серьезно.
Ксюша: У нас много классных художников, о которых никто не знает.
Максим: В Хельсинки, в Тарту, в Таллине… Да много где. У меня есть пунктик: если я куда-то приезжаю, то обязательно там оставляю свой след.
Иван: Прямо какой-то пост-граффити синдром.
Максим: Классный опыт был в Сочи. Там мы решили закончить нашу историю с восьмиметровым великаном: установили на площадке Flacon в горах на высоте 1170 метров и попрощались с ним. Еще мы работали в Риге. Самое интересное: у них своя школа стрит-арта и они работают исключительно валиками. Мы тоже сделали там работу валиком. Хотя мы с Ваньком раньше только так и рисовали.
Ксюша: А вот мой Мумий Тролль в Хельсинки (показывает с телефона, — прим. Enter). Он метров пять в высоту. Смешно, что я совсем не хотела в тот день рисовать. А потом приехали копы.
Ксюша: Мы испугались: там же огромные штрафы. А у нас денег-то нет. Я хотела нарисовать упоротого Мумий Тролля, но как раз еще не успела сделать лицо. Они начали расспрашивать нас, кто мы такие и что здесь делаем. Мы ответили, что рисуем от местного музея стрит-арта и дали копам номер директора.
Ксюша: Не совсем. Мы познакомились с этим финном, когда были на фестивале стрит-арта Stencibilty в Тарту. Он дал свой контакт и сказал, чтобы мы заглядывали, если будем в Финляндии. А мы как раз из Тарту и двинули в Хельсинки. Копы поговорили с ним по телефону и отпустили нас, несмотря на то, что все это выглядело очень странно. Еще они сказали, что мы делаем хороший рисунок, пожелали удачного дня и уехали.
Максим: Уже много лет Никита Nomerz активно пытается подключить администрацию к организации фестиваля. И вот наконец на четвертый год они поняли, что в Нижнем есть стрит-арт и ему нужно помогать развиваться. А вообще к стрит-арту у нас все относятся лояльно. Нижний местами выглядит так, как будто его бомбили, так что можешь рисовать, где хочешь.
Иван: Такая лояльность во многом развилась благодаря Никите, который приглашал действительно крутых художников для рисования на городских стенах. Очевидно, что это преимущество Нижнего. И сейчас мэр и губернатор нашего города, гонясь за положительным имиджем, борются за то, кто из них будет спонсировать фестиваль Никиты.
Максим: Ну это уже кастрированный стрит-арт. Теряется его основа.
Иван: Я отношусь нормально, если это выбор художника. Если, конечно, он сделан не под давлением.
Максим: На входе в зал был театральный занавес. И до самого открытия мы не показывали людям центральный экспонат — того самого великана. По большому счету никто из зрителей до конца не понимал, на какую выставку идет. У нас, как в театре, было три звонка, после которых открылся занавес. Мы хотели создать ощущение, как будто зрители открывают книжку с объемными картонными иллюстрациями. Еще у нас был механизм, который двигал имитируемые облака в небе. Его как раз Ванек придумал. На открытие выставки тогда пришли примерно полторы тысячи человек, а за все время работы ее посетили более десяти тысяч зрителей.
Ксюша: Все это мы делали сами вручную. При галерее есть монтажная группа, но там сидят такие же ребята, как и мы, которые сами не понимают, что к чему. У нас была гора фанер, куча брусков и мы не знали, что с этим делать. Мы сооружали строительные леса, чтобы все это поднимать с пола, скрепляли фигуры уже в вертикальном положении, чтобы фанеры не топорщились. Последние куски мы тянули на веревках.
Максим: Мы тогда созывали всех друзей нам помогать. Но проблема была в том, что мы еще сами не знали, как это все делать.
Ксюша: В Казани этот великан намного меньше — всего четыре метра с небольшим.
Максим: И здесь классная монтажная группа. «Смене» огромный респект.
Ксюша: Мы с Сережей любим играть в игры на PlayStation про чуваков с мечами, которые сражаются с монстрами, где все мрачное и много смерти. Через какое-то время я чисто случайно наткнулась на скандинавские мифы и показала эти пиз***утые [безумные] истории Сереже. И вот мы решили придумать свою историю с ними.
Ксюша: Я прочла, что мертвецам состригают ногти с пальцев, чтобы в день Страшного суда они не построили из них корабль и не приплыли в мир живых. Еще есть классная история про восьминогого коня, которого родил бог коварства Локи от коня обманутого им мужика.
Ксюша: И в скандинавской мифологии таких историй очень много. Мы выбрали 30 самых диких мифов, собрали их в книжку и нарисовали к ним иллюстрации. Все это есть на выставке в Казани. Мы с Сережей вместе рисуем, и несмотря на то, что стили отличаются, даже наша куратор не смогла определить, кто и что нарисовал в этой серии работ.
Максим: Это иносказательная скандинавская история об огромном деспоте-великане, тиране. Именно с ним борются боги, его боятся люди. Он узурпирует целую деревню и заставляет преподносить жителей свои пламенные головы.
Максим: Нет, мы уже давно эту тему закрыли.
Ксюша: После Казани мы едем в Москву. Я хочу сделать там свою персональную выставку про злобу и ненависть. Я создала серию максимально неопрятных холстов с непонятными персонажами, фигурками из керамики, упоротой вышивкой и планирую спроектировать еще один ковер с надписью из серии «Убирайся отсюда». В последние полгода я позволяю себе делать работы так, как вижу у себя в голове. А там все немного по-другому. Я не хочу больше создавать что-то вылизанное. Теперь свое творчество я характеризую как уродливо-прекрасное.
Максим: Искусству не хватает легкости и иронии. Сейчас все действительно как-то замудренно.
Фото: Предоставлены ЦСК «Смена»
В конце ноября продюсерская команда Ozone Pro отметила свое 22-летие громким шоу в лофт-квартале «Красный Восток». Промо-группа была свидетелем зарождения клубной жизни в России и принимала активное участие в распространении электронной музыки и новых форм искусства среди казанской аудитории.
Enter поговорил с продюсером, организатором мероприятий и одним из основателей Ozone Pro Артуром Хосровян о том, когда появились первые рейвы в городе, что является символом барной индустрии Казани и почему горожане так любят гастрофестивали.
— За последние годы многое поменялось. Из демографического провала мы выбрались: появилось большое количество активной молодежи от 18-ти до 23-х лет. Это поколение более открыто к восприятию нового и его ценности все меньше базируются на потребительстве и карьерном росте. Его представители явно хотят чего-то более искреннего и настоящего. Это видно по тому, какие идеи становятся популярными у молодых людей и вокруг чего они объединяются. Сознание молодежи теперь сложнее контролировать лозунгами и внедрением идеологии. Это вселяет надежду на то, что в конце концов они изменят страну и общество. А вот диалог между людьми, влияющими на формирование молодежной среды, к сожалению, наладить не удалось.
— С одной стороны, по причине врожденной недоверчивости людей. С другой — из-за того, что в этой сфере очень мало профессионалов. Каждые три года лидеры, отвечающие за формирование молодежной повестки, сменяют друг друга без преемственности, руководствуясь только своими интересами в ущерб общему результату.
А что касается диалога поколений, то здесь все как во все времена. В ментальности молодых людей всегда присутствовало стремление к излишней обособленности и противопоставлению себя остальным. Это является способом осознания своей значимости, важности и непохожести. Без этого никуда, но когда эта особенность разделяется обществом слишком сильно, то появляется риск стагнации. Представители социальных пластов становятся практически полностью закрыты для взаимодействия друг с другом. Каждый из них играет в «царя горы». Такое поведение свойственно всем: начиная с промо-команд и клубов и заканчивая СМИ.
— Есть выражение: «не начало венчает, а конец». Спустя два года я бы хотел взять назад свои слова о «Соли». Тогда я считал, что они представляют собой скопированный в московских подворотнях концепт, который спекулирует на шаблонных идеях и «хипстерской особенности». Время показало, что основатели бара понимают, что делают. Важный момент в деятельности любого проекта — цельность и постоянство. Теперь очевидно, что Jam Bar и «Соль» — площадки с четкой и целостной политикой, задающей вкусы новой аудитории.
— Они все разные: от нерегулярно действующих организаций и творческих объединений до постоянно функционирующих клубов и баров, от техно и транса до тихих мест и уникальных гастрономических решений. Но если пытаться определить лидеров по активности развития, интересному контенту и позитивному влиянию на ночную культуру и индустрию, то для меня это перечисленные Jam Bar и «Соль», проекты Plombir, «Изолента», «Фабрика Алафузова» (судя по прошедшему летнему сезону), «Cмена» и отчасти Werk.
— Думаю, о лидерстве Werk говорить пока рано. На сегодняшний день место зарекомендовало себя как техноклуб, а не как мультиформатное музыкальное арт-пространство, чем оно себя позиционирует. Хорошо, что в Казани снова появился клуб, где регулярно звучит электронная музыка и периодически проходят хорошие вечеринки.
Как правило, у руля клубной культуры стоят два типа людей: фанаты, которые продолжают свое дело и стремятся к уникальному самовыражению, даже несмотря на сомнительную коммерческую выгоду и конъюнктуру, и предприниматели, у которых есть деньги и желание заработать еще. Основатели Werk относятся к первой категории и несут в этом смысле тяжелую ношу. Даже этот факт заслуживает того, чтобы избавить ребят от лишней критики. Конечно, вызывают улыбку громкие заявления из серии: «Впервые в Казани система Funktion-One». Мы еще лет десять назад закупали эту аппаратуру в «Штат 51» и Ferz. Летом арт-пространству исполнится год, ребята пройдут все провалы в сезонах. Тогда станет ясно, получится ли окрепнуть или придется закрывать клуб.
Вечеринка, посвященная 22-летию Ozone Pro. Она прошла 26 ноября в лофт-квартале «Красный Восток».
— После большой проделанной работы в этом направлении я больше склоняюсь к мысли, что этот процесс стоит оставить в покое. По крайней мере до того момента, когда к смене парадигм станут готовы обе стороны вопроса. Наша команда еще задолго до создания «Ночной мэрии» пыталась сплотить сообщества, призвать к синхронизации друг с другом, но в большинстве случаев люди ищут в этом подвох. А когда к этим вопросам подключается руководство города, все становится еще более непонятным и формализованным. Невозможно искусственно создать диалог, нужно лишь не упустить момент, когда необходимо в него вступить.
В Москве в с 2002 по 2010 год танцевальная психоделик-сцена была практически мертва, потому что каждая промо-команда утверждала, что только она знает, как правильно делать мероприятия. Доходило даже до того, что промоутеры сообщали в милицию о рейвах конкурентов. И в конце концов пострадала аудитория, которую просто разорвали на части и запутали.
Совершенно другой пример можно найти в Питере. Это первый город России, куда пришел рейв, где он процветал и в итоге умер из-за того же разобщения. Но в 2004-2008 годах промоутеры стали объединяться после продолжительной клубной стагнации. На сегодняшний день в клубной среде Северной столицы является нормой, когда одна промо-группа обращается за помощью к конкурентам в вопросе, где она некомпетентна. Этого очень не хватает Казани.
— Наши промоутеры не опустились бы до такого. Все не так плохо. Да, владельцы заведений играют в нелепые конкурентные игры, но до совсем скверных методов, думаю, не дойдет.
— В конце 80-х и начале 90-х в страну пришла принципиально новая музыка и культурная идеология. На новое культурное явление в первую очередь обратили внимание люди думающие, готовые выйти за рамки своего предыдущего опыта. Это был неизбежный этап, который так же неизбежно должен был закончиться, превратившись в мейнстрим. Говорить о клубах в прежнем формате сейчас уже не приходится — их почти нет. Если вы хотите найти что-то интересное в современной клубной культуре, то вам нужно искать отдельные мероприятия, которые могут проходить в лесу или на заброшенных заводах. Только там вы сможете отыскать дух настоящего рейва. В век переизбытка информации необходимо уметь искать и отбирать качественную.
— Рейв становится все более глобализированным и шаблонным, как и все остальные культурные явления. Небольшие по сравнению с Нью-Йорком и Берлином города хотят приблизиться к мировому стандарту. Это немного скучно. Лет 15-20 назад ты мог точно отличить питерские клубы от московских, а Амстердам от Ибицы. Но сейчас ты вряд ли сможешь это сделать.
— Электронная сцена Казани всегда находилась под влиянием спонтанно действующих промо-групп и их вкусов. В нашем городе нет оформившейся музыкальной индустрии и профессионального сегмента. Без этого нельзя всерьез говорить о сцене. Если сравнивать прошлое и нынешнее состояние, то принципиально изменилась связь с аудиторией: на фоне огромного количества информации осведомленность слушателей стала более поверхностной. Из-за доступности диджейского сетапа за пульт рвутся все кому не лень, что опускает качество контента до любительского уровня. Люди стали относиться к клубам иначе, а музыка стала в большей степени элементом стиля, нежели смыслом.
— Сегодня вкусы аудитории формирует прежде всего продакшн. Без него и других элементов шоу-биза никуда. В первые десять лет развития электронной музыки все работало по следующей схеме: лейблы стремились к индивидуальности и созданию нового звука, искали талантливых музыкантов и выпускали их релизы, а артисты зарабатывали благодаря продаже своей музыки, поддерживая этот процесс турами. Сейчас все наоборот: звукозаписывающие компании работают с проверенной и шаблонной музыкой, а исполнители выпускают релизы практически бесплатно с уверенностью, что заработают на гастролях. Это привело к тому, что гастрольные графики и продажу музыки стало контролировать определенное количество крупных компаний, которые занимаются продажей имиджа артиста.
Если обратить внимание на обложки релизов большинства современных музыкантов, то можно заметить, что все они типичны: лицо артиста, загадочно смотрящего вдаль или пристально в фотообъектив, крупным планом. Людям нужна легенда и образ больше, чем сама музыка. Загляните в мировые чарты и рейтинги и все поймете. Сейчас добиваются известности те, кто смог запомниться и подстроиться под музыкальные вкусы толпы, нежели те, кто смог создать что-то уникальное. Все мировые лейблы отбирают музыкальный материал не по принципу его качества, а по принципу соответствия своей идеологии.
Современные релизы звучат так, будто написаны одним музыкантом. Если артист хочет издаться на каком-то лейбле, он вынужден создавать точно такой же продукт, максимально воспроизводить звучание, диктуемое продюсерами. Так музыка превращается в шаблон. Эксперименты остаются где-то по краям. Это противоречит самой сущности электронной музыки. И в этом смысле Казань с миром роднит одно: хочешь найти что-то интересное — думай, узнавай, интересуйся, копай в незнакомых местах и не слушай прессу.
— Способ один — слушать много музыки и научиться разбираться в ней. В музыке, как и в моде, постоянно возвращается то, что было популярным раньше. Это мне не нравится. Грустно наблюдать, что достижения 90-х, базирующиеся на технических возможностях того времени, успешно переупаковываются и перепродаются 25-30 лет спустя. Хотя они не актуальны в 2019 году. Любой специалист понимает, что это достаточно примитивная в исполнении музыка, которую удалось снова перепродать людям, еще не рожденным в то время, когда она возникла.
— Я начал увлекаться электронной музыкой еще в школе с 1992-1994 годов. Мне очень повезло со временем, в которое я родился. Много чего нового возникло тогда. Вечеринки, клубы, «рейволюции» — все удивляло. Тогда я просто занимался любимым делом. В мои планы не входила промоутерская деятельность.
У истоков проекта стояли пять человек: я, Shamil OM, Dj Rafael, который быстро отошел от дела, и две важные сегодня фигуры из мира бизнеса — Михаил Клопоух и Константин Иванов, известные городу по ресторанной сети OFS. Можно сказать, что мы вынуждены были это сделать, поскольку попали в сложную ситуацию, когда клубная культура могла закончится в Казани едва начавшись. В 1996-м около клуба «Эйфория», который являлся одним из главных оплотов рейва, случилась бандитская перестрелка и милиция закрыла его. Тогда же перестал существовать в изначальном виде Bald’n’max. Вся ночная жизнь в один миг замерла. Товарищи, с которых мы брали пример, не хотели начинать все сначала. Тогда нам пришлось объединиться, чтобы самим делать вечеринки, на которые приходили бы наши друзья.
— Первая вечеринка под знаком Ozone Pro прошла в 1997 году в КСК «Уникс». Но я не считаю это событие важным в истории нашей команды. Первое место, которое мы обжили по-настоящему — клуб Helicopter в подвале общаги КАИ. Внутри помещения был распиленный на две части вертолет — он нас покорил. Helicopter выглядел как настоящий техноклуб. На протяжении полугода мы делали там вечерние мероприятия раз в неделю и на них мало кто мог попасть. Мы ставили по тем временам странную музыку и вокруг нас сформировался костяк единомышленников — таких же психов, живущих идеями музыкального переворота.
В 1998 году случилась интересная история: к нам на вечеринку вдруг пришли мафиози. Они рассказали, что депутат Александр Сапоговский хочет построить клуб и для этого нужны знающие люди. Они навели справки о нас и предложили возглавить проект. Мы понимали, что участие в коммерческом проекте вряд ли послужит нашим идеям, но зато даст возможность заработать денег для их реализации. Поэтому и согласились. С того времени одним из главных секретов долгожительства Ozone Pro и производства огромного количества уникального контента стало то, что мы удачно балансировали между коммерческой деятельностью в клубной индустрии и желанием создавать что-то уникальное за пределами массового вкуса. Первым клубом, который мы запустили, был «Идель-Мета». Здесь прошел наш первый рейв StreetBeatParade в 1999 году, впервые собравший на подобное мероприятие больше двух тысяч человек.
— Я был автором трех программ на радио и одной на телевидении, посвященных электронной музыке и новым формам искусства. В них я рассказывал много историй о том, как электроника развивается во всем мире и как рейв-культура порождает новую философию и формы творчества. Так формировалась лояльная аудитория. Еще совместно с Василем Бадреевым (основатель и руководитель проекта Open Space Market, — прим. Enter) мы выпускали газету «Искусственное дыхание». Вышло несколько карманных выпусков журнала об электронной музыке «Танцующие люди».
— Примерно в 2000-м нас позвали в «Арену» и отдали для продюсирования весь клуб, которым мы управляли около восьми лет. Позже мы открыли собственные клубы — «Штат 51» и Ferz. На доходы от этих проектов могли создавать что-то интересное в области музыки, организаций перформансов, медиа проектов, фестивалей с участием оркестров и звезд мировой величины.
В 2008-м я вышел из всех проектов. Даже перестал диджеить. Это связано с некоторыми религиозными озарениями, произошедшими в тот момент. Я и сейчас разделяю эти взгляды, но понимаю, что радикализм был излишним. Пик развития Ozone Pro пришелся на 2000-2011 годы. Именно в этот период мы установили высокую планку. Тогда появились RenaissDance, Solaris, DancingPeopleAwards и многие другие фестивали. Я считаю, что на том бриллиантовые времена Ozone Pro закончились. Сегодня этот проект для нас по-прежнему остается любимым делом, но активность, конечно, снизилась. Мы делаем несколько фестивалей в течение года и небольшие камерные вечеринки на 300-600 человек примерно раз в два месяца.
Гастрономический фестиваль «Вкусная Казань», прошедший в августе 2019-го. Его посетили более 65 000 человек.
— Основная деятельность нашей команды — организация крупных локальных и федеральных событий. Это наш бизнес и главная профессиональная компетенция. Кроме организации «Вкусной Казани» мы имеем отношение к целому ряду событий: фестивалям Tat Cult, Kremlin Live, NightNation festival, чемпионату Red Bull Air Race, премиям в области туризма, международным конференциям, проходящим в Казани.
Область дневных городских событий развивается гораздо лучше, чем ночных. В нее вкладывается много энергии, внимания и денег. Руководство города понимает, что эта сфера напрямую влияет на туристическую привлекательность. Что же касается гастрономических событий, то в последние годы очень заметен рост участников и повышение стандартов сферы ресторанного бизнеса.
Тем не менее гастроиндустрия в нашем городе по-прежнему остается на достаточно низком уровне. Проблема в том, что многие заведения просто пытаются повторить успешные кейсы конкурентов и боятся взяться за новые форматы. У нас мало альтернатив и много шаблонов. Это замечают и мои партнеры по бизнесу, которые приезжают из Самары, Екатеринбурга, Уфы. В их городах эта сфера развита лучше.
— Любые городские активности — важные точки социализации горожан. Подобные мероприятия помогают жителям города понять, кто они и какая у них общая идеология. Например, каждый петербуржец знает, что он уроженец культурной столицы, а москвич понимает, что живет в главном городе России. В Казани с этим проблемы. Городские события призваны объединять людей, давать им возможность почувствовать себя вне повседневных ролей. Людям важно ощущать себя именно горожанами, а не просто сожителями друг друга.
Еда — одна из четырех базовых человеческих потребностей. Массовая культура всегда апеллирует к потребностям в еде, размножении или самосохранении. Гастрофестивали — всего лишь повод собраться компанией и провести время вместе, почувствовать свой город.
— Я думаю, что в ближайшее время интерес к фестивалям еды пойдет на спад. В последние годы я замечаю, что на подобных мероприятиях все большее сил тратиться на организацию развлекательного, интерактивного контента: лектории, выставки, диджей-сеты, шоу. По большому счету именно эти активности привлекают основную часть аудитории, а не сама еда. Думаю, в будущем нас ждет большое количество мультиформатных гастрономических событий, где кроме еды можно будет найти для себя много всего интересного от образовательных до субкультурных активностей.
— Сегодня символ барной индустрии Казани — улица Профсоюзная, которая полюбилась горожанам и гостям именно своей простотой, демократичностью и разнообразными концепциями. К сожалению, работа по поддержке и развитию Профсоюзной, инициированная летом этого года по поручению президента РТ и при участии министерства молодежи, не пришла пока к эффективной стадии. Весной к «Ночной мэрии» обратились представители заведений с просьбой помочь сделать улицу безопасней. Тогда совместно с представителями бизнеса и городской администрацией мы разработали целый проект: предложили расширить тротуары, увеличить количество осветительных приборов, ввести видеонаблюдение, установить скамейки и сделать улицу охраняемой. В силу определенных причин проект пока забуксовал. Я надеюсь, что ненадолго.
Фото: Кирилл Михайлов
9, 10 и 15 ноября в Резиденции креативных индустрий «Штаб» пройдет семинар «ENGAGE: Новые модели работы с аудиторией» для менеджеров культуры и креативных индустрий, организованный арт-менеджерами Ксенией Протосевич и Айгуль Давлетшиной.
Enter поговорил с Ксенией Протосевич о причинах возрастания интереса к локальным культурам и национальной идентичности, о том, как YouTube, Facebook, Instagram меняют нашу модель поведения и новых функциях культурных пространств как мест для высказывания гражданской позиции.
Арт-менеджер
Ксения Протосевич — специалист по теме брендинга города через культурные проекты и арт-маркетинга. В 2014 году закончила Южный Федеральный университет по специальности «Связи с общественностью». Спустя два года получила дополнительное образование в области театрального продюсирования в Школе театрального лидера при Центре им. Вс. Мейерхольда в Москве. В 2019 году благодаря стипендии Chevening окончила магистратуру по курсу Arts Policy and Management колледжа Birkbeck, который является частью University of London.
Начинала свою карьеру Ксения с должности PR-менеджера, в 2016 году стала заместителем директора по развитию независимого Театра «18+» в Ростове-на-Дону. Спектакль «Волшебная страна» в стиле сайт-специфик, исполнительным продюсером которого она выступила, в 2019 году получил «Золотую маску». В настоящее время Ксения Протосевич продолжает работать в области фандрайзинга, управления проектами, а также привлечения и развития аудитории в качестве независимого консультанта.
— Взаимодействие с искусством помогает нам переживать проблемы воображаемого мира и благодаря этому справляться со своими реальными конфликтами. Такую функцию искусства отмечает, например, американский эстетик Морс Пекхам. А композитор Брайан Ино добавляет, что с помощью искусства мы можем переживать радости и свободы воображаемого мира и переносить их в свой реальный. Мне нравится эта идея. Поэтому быть частью мира культуры и искусства для меня очень интересно и важно.
— Независимые площадки в России не получают регулярной поддержки от государства. Менеджерам приходится постоянно задумываться о том, как поддерживать устойчивость проекта и искать методы привлечения дополнительных источников финансирования. Например, в 2016 году, когда я работала в Театре «18+», мы запускали краудфандинг-проект, чтобы труппа смогла поехать на фестиваль «Неделя Словенской драматургии». «18+» тогда стал единственным приглашенным участником из России. Организаторы оплатили нам проживание и питание, но доехать до Словении участники должны были за свой счет. Сумма получилась внушительная — 300 тысяч рублей. Тогда мы организовали сбор средств на платформе Planeta.ru. Это был уникальный опыт: зрители помогли нам собрать 252 тысячи. Взамен мы предлагали билеты в театр, сувенирную продукцию, какие-то символические услуги, например, именной стул в зале. Но большинство людей поддержали нас безвозмездно. Откликнулись и местные СМИ: активно распространяли информацию о проекте. Поддержка местного сообщества была невероятная.
Если же говорить о государственной поддержке, то одно из редких исключений — Республика Татарстан. Насколько мне известно, ваше Министерство культуры активно поддерживает любые, даже независимые, инициативы.
При этом частные фонды, которые поддерживают культурные проекты, можно по пальцам пересчитать: фонд Михаила Прохорова, фонд Владимира Потанина, Посольство Великобритании. Они делают огромное дело. Но на всех их, конечно же, не хватает.
С другой стороны, в России независимые площадки более открыты к экспериментам, активнее реагируют на изменения и события в мире. На мой взгляд, именно в независимых проектах сейчас происходят самые интересные вещи. Но из-за того, что им не хватает поддержки, важные аспекты этих проектов провисают: продвижение, составление стратегий развития, ведение документооборота, достаточное количество сотрудников и их актуальное образование. Соответственно, многие инициативы, которые появляются «снизу», к сожалению, быстро угасают.
— Это проект, инициированный Театром «18+». Режиссером выступил Всеволод Лисовский. Я была исполнительным продюсером спектакля: искала финансирование, контролировала бюджет, занималась продвижением и дальнейшей презентацией на фестивалях и конференциях.
Я очень люблю этот спектакль. Сева создал максимально ростовскую историю, своеобразный трибьют альтернативной арт-тусовке города 80-х годов, частью которой был сам. Сообщество называлось «Искусство или смерть» и объединяло художников, музыкантов, поэтов и писателей. Некоторые из них стали известными за пределами города, например, Авдей Тер-Оганьян или сам Сева. А многие давно ушли, оставив память о себе в маленькой книге Максима Белозора «Волшебная страна». Проект как раз о последних. Действие спектакля проходит, как высказался один из наших зрителей, «через эрогенные зоны города». Показывать его вне Ростова невозможно. Здесь город — один из главных героев, поэтому члены жюри «Золотой маски» в полном составе специально приезжали в Ростов, а не спектакль ездил в Москву, как это принято. В 2018 году «Волшебная страна» также стала «Лучшим проектом в области развития и продвижения территорий» премии «Серебряный лучник»-Юг.
Сайт-специфик проект «Волшебная страна», режиссер Всеволод Лисовский, исполнительный продюсер Ксения Протосевич, 2017 год. Спектакль получил премию «Золотая маска» в 2019 году.
— До проекта Engage я обычно упоминала три: кросс-медиа проект «Код города», работа в Театре «18+» и фестиваль сайт-специфик театра «Трансформация».
Авторами и кураторами «Кода города» были продюсер Анна Селянина и режиссер Евгений Григорьев. На мой взгляд, это пример совершенно уникальной истории для России, когда участники выступают соавторами творческого продукта — в нашем случае документального фильма «Напротив Левого берега», включающего короткометражки жителей города про Ростов. Для западных стран модель такого вовлечения аудитории становится все более распространенной. На подобные инициативы часто выделяется финансирование. К тому же, если проект выполняет еще и функции создания бренда или идентичности места, интерес удваивается, а если работает с проблемами локального сообщества — утраивается. На премьеру фильма в Ростове-на-Дону три года назад нам удалось собрать два самых больших кинозала в городе по 600 мест. Команда проекта до сих пор получает сообщения от зрителей, которые ждут, когда фильм выйдет в открытый доступ.
Второй проект в моем портфолио — это в целом работа в Театре «18+»: сначала в качестве пиарщика, а после — в роли заместителя директора по развитию. «18+» — это визитная карточка культурной жизни Ростова: небольшой арт-центр в колоритном районе Нахичевань, которому удается объединять все творческие силы города в одном месте, отражать его эстетику, дух и идентичность. На мой взгляд, культурные площадки не должны забывать о местном сообществе и вовлекать его в свою деятельность, особенно в регионах.
Третий — фестиваль «Трансформация», который мы делали в июне этого года. Наша задача вместе с кураторами заключалась в том, чтобы организовать резиденцию, в рамках которой в течение двух недель режиссеры, хореографы, музыканты и художники создавали уникальные работы в разных локациях Ростова-на-Дону. При этом главным героем фестиваля опять же выступал город и его мифология. Это был наш первый опыт работы с выходом в открытое пространство в таком масштабе. Проект показал, что работа с заявленными темами требует более глубокого предварительного исследования местной культуры, легенд и людей. У нас на это было, к сожалению, только две недели.
— Мне кажется, это последствия глобализации. Все стали друг на друга похожи. Когда ты приезжаешь в Лондон, в Казань, Москву, то видишь одинаковые кофейни, магазины, одинаково выглядящих и одетых людей. С одной стороны, это удобно для человека, который все больше передвигается по миру. Но с другой, однообразие приводит к тому, что у него теряется связь со своим местом, которое формируется через ощущение идентичности: через историю, язык. Поэтому, на мой взгляд, учить татарский сейчас становится модно в Татарстане, например. Во-первых, так возникает коммуникация и тесная связь между членами местного сообщества, которая помогает существовать ему более эффективно, без внутренней вражды. К тому же, приятным бонусом местности с ярко выраженной национальной идентичностью является его туристическая и экономическая привлекательность.
— У них может быть несколько разных задач. Во-первых, какие-то мероприятия проводятся для того, чтобы сформировать и развить бренд местности, сделать город более событийным. Например, как в случае с Эдинбургским фестивалем.
Во-вторых, культурные проекты выполняют функцию организации местного комьюнити и выступают определяющей платформой для развития и общения этого сообщества. Такую миссию заявляет фестиваль LIFT в Лондоне.
В-третьих, такие мероприятия способны регенерировать свои города, например, работая с заброшенными пространствами. Например, международный фестиваль в Манчестере, один из самых известных в мире, как раз задумывался для того, чтобы восстановить местную экономику. О том, какие возможности культурные инициативы открывают перед городом и его жителями расскажет на своей открытой лекции восьмого ноября спикер нашего семинара Елена Юань, у которой большой опыт сотрудничества с такими крупными организациями как Artichoke, LIFT, Arts Council и так далее.
Фестиваль-лаборатория сайт-специфик театра «Трансформация», кураторы проекта Юрий Муравицкий и Всеволод Лисовский, исполнительный продюсер Ксения Протосевич; 2019 год.
— Семинар организован в первую очередь для менеджеров культуры и креативных индустрий, а также для всех, кто хочет узнать, как в условиях современного, постоянно меняющегося мира сохранить свою организацию актуальной и устойчивой. Для нас важно не просто показать участникам примеры удачных кейсов знаковых арт-институций, а разобрать, почему это так происходит. Все чаще арт-институции превращаются в многофункциональные центры, которые объединяют культурные жанры и разные направления деятельности. Они становятся площадкой для диалога со зрителем, а не местом трансляции своей позиции.
Прием заявок уже завершен — мы получили больше ста анкет от различных организаций и проектов: от больших театров и крупнейших российских фестивалей до маленьких независимых организаций и экспериментальных музыкальных клубов. Это невероятно круто! А еще волнительно и очень ответственно. Одной из наших целей является создание пространства, где участники смогут познакомиться, поделиться опытом, наладить контакты и, возможно, обсудить варианты дальнейшего сотрудничества.Мы очень надеемся, что это у нас получится.
Первые два дня семинара, 9 и 10 ноября, пройдут в формате интенсива под руководством приглашенного спикера из Великобритании Елены Юань: индивидуальные задания, работа в группах и лекционные материалы. 15 ноября состоится заключительная встреча, где участники смогут обсудить информацию, полученную на семинаре, идеи стратегий и проектов, а также трудности и возможности их воплощения на практике в рамках собственных организаций.
— Появление интернета кардинально изменило то, как мы друг с другом общаемся, как воспринимаем информацию и работаем с данными. YouTube, Twitter и Instagram превратили нас из пассивных реципиентов в активных создателей контента. Мы не только получаем информацию, но и делимся, обсуждаем, производим. Совсем недавно Netflix выпустил интерактивный фильм «Брандашмыг» от «Черного зеркала». Каждый зритель мог оказывать влияние на сюжет, выбирая тот или иной исход событий в некоторые моменты фильма.
В современном мире зритель стремится быть соавтором, а не просто пользователем. Это не значит, что нет публики, которая предпочитает пассивное участие: спокойно посидеть в зале и посмотреть спектакль или в тишине насладиться своими любимыми произведениями искусства в музее. Кстати, именно эта аудитория до сих пор превалирует. Но появляется новая, которую нельзя игнорировать, просто потому, что ее становится все больше. И эти люди — будущее.
Есть классный кейс о взаимодействии людей между собой — When Pixels collide. Художники решили провести эксперимент и выложили черный холст на сайте Reddit. Любой человек мог нарисовать свой рисунок с помощью пикселей. Буквально за сутки холст превратился в безумное произведение искусства. Изначально люди просто исследовали территорию, потом стали взаимодействовать, затем у них началась война, потому что одни стирали изображения других и рисовали свои. Через какое-то время участникам удалось наладить коммуникацию и взаимодействовать так, чтобы никто друг другу не мешал. Похожие ситуации наблюдаются в самых разных сферах общества. В современном мире у каждого из нас есть свое мнение, которое мы хотим высказывать публично — в Twitter и на других онлайн-платформах. И нам всем нужно пространство, чтобы договориться. На мой взгляд, в этом и есть роль культурных центров в современном мире.
— Британия — это страна, где культура встречается и тесно пересекается с коммерческим сектором. Арт-институции начинают перенимать модели, по которым работает бизнес, и все больше фокусируются на аудитории и ее развитии. Мне кажется, явления, вызвавшие эти изменения в Британии, легко обнаружить и в нашей стране: сокращение финансирования, развитие интернета, старение постоянной аудитории многих форм культуры и др. Организациям приходится пересматривать свои модели взаимодействия и все больше обращаться к новым методам построения долгосрочных и крепких отношений с аудиторией — это «соучастие», «эмпатия», «риск», «развлечение» и «креативное обучение». В России эти методы активно используются в работе крупнейших арт-институций.
Из недавних кейсов мне очень понравилась коллаборация «Гаража» с Иваном Дорном в поддержку проекта музея про экологию. Еще сотрудничество Пушкинского музея и такси «Ситимобил»: машины покрыли репродукциями работ с выставки «Щукин. Биография коллекции». Главным примером работы с сообществом и формирования будущей лояльной аудитории в российской практике для меня является фонд современной культуры V-A-C. Сейчас фонд строит крупнейший арт-центр в Москве на месте бывшей электростанции ГЭС-2. Кстати, это еще и очень важный пример регенерации места. В преддверии открытия команда проводит насыщенную работу с местным сообществом. В октябре, например, прошло чаепитие для жителей местных районов, где кураторы поделились планами и познакомились со своими будущими соседями. Складывается впечатление, что часто проекты в России выглядят интереснее и звучат смелее, чем во многих странах Европы.
Кросс-медиа проект «Код города», режиссер Евгений Григорьев. В его рамках сняли документальный фильм «Напротив Левого берега». PR-менеджером была Ксения; 2016 год.
— Если в России арт-институции выступают площадкой для высказывания гражданской позиции или формирования гражданского общества, это выглядит более значимо, чем в Европе. Там эти темы для обсуждения привычные. На Западе арт-институции становятся не просто мультикультурными и мультижанровыми, а превращаются в пространства, где зритель может поделиться своей позицией. Чаще всего это происходит так: вокруг основного события, например, выставки, формируется дополнительная программа мероприятий, которая косвенным способом связана с событием.
У британской галереи Tate Modern есть серия событий Uniqlo Tate Lates, которые проходят раз в месяц. Галерея в эти дни открыта допоздна, а программа включает лекции, обсуждения, короткие разговоры с экспертами, концерты, выступления диджеев. Недавно такое мероприятие было посвящено проблеме «брекзита»: художники, представители арт-сообщества и зрители обсуждали, как эта ситуация может повлиять на их сектор и общество в целом. Мне кажется, в такие моменты в стенах музея формируется безопасное пространство. Таким образом современный музей расширяет свои функции с сохранения и презентации искусства до создания диалога в обществе. А главное, что может объединять людей сейчас, на мой взгляд, — это диалог.
Фото: Предоставлены Ксенией Протосевич
25 октября в музыкальном арт-пространстве Werk пройдет шоукейс лейбла Get Busy. Проект, зародившийся как сообщество единомышленников в 2012-м, со временем трансформировался в промо-группу, а потом и в мощный лейбл. Можно без преувеличения сказать, что Get Busy ответственны за большую часть локальной электронной сцены.
Редакция Enter решила вспомнить, какой путь прошли участники лейбла: от первых вечеринок в «Питер»-кафе до лайва в Европе.
Руслан 29MFP и Марк Грибоедов на вечеринке «ХАУС 90-210», Jam Bar, июль 2017
2012: первая совместная работа Rave Me и VLK на фестивале Like It Art
2013: рождение проекта Get Busy и первая вечеринка в Jam Bar
2014: трансформация объединения в лейбл и выпуск первой компиляции
2015: первая вечеринка Get Busy в Москве
2018: выход двух релизов резидента Get Busy yung acid на французских лейблах Tripalium и TV Showw
2019: первый лайв yung acid в Европе на парижском GAMUT présente Chosen Family #5 — édition acide
У истоков Get Busy стояли промо-команды Rave Me (Kitoboy, Винер, Марк Грибоедов, 29MFP) и VLK (Касичка, Гавр, Чернов). Участники познакомились в 2012 году за барной стойкой в «Питер»-кафе, где в то время тусовалась неформальная молодежь. Их первым совместным проектом стал фестиваль Like It Art, за музыкальное сопровождение которого они отвечали. По словам ребят, тогда на НКЦ собрались художники со всего мира, которые вечером переместились в «Питер»-кафе и затегали всю Петербургскую. Так Rave Me сдружились с VLK и решили дальше работать вместе: стали проводить совместные вечеринки в том же «Питере», China-Town Cafe и в Killfish на Бутлерова.
Сооснователь лейбла Марк Грибоедов вспоминает: «До того, как мы все познакомились, каждый занимался музыкой. Например, в 2008 году мы с Русланом Чижовым (технический директор ЦСК «Смена», идеолог «Изоленты», сооснователь Werk, — прим. Enter), начали делать панк-рок концерты. В 2007-2009 годах в Казани поднялась волна drum and bass: в «Пирамиде» проходили крупные рейвы, собирались огромные залы. Так и я подтянулся к этой тусовке. А Винер уже тогда ездил выступать на фестивале в Питере перед толпой из пяти-шести тысяч людей. Чуть позже мы начали продвигать различную музыку в рамках лейбла Rave Me, но по большей части, конечно, техно. А Касичка, Гавр и Чернов из VLK всегда увлекались хип-хопом. Получается, все мы вышли из разных направлений и объединились в один проект».
Рождение проекта Get Busy произошло в 2013 году, когда Касичка предложил другим участникам провести первую вечеринку в Jam Bar. Он же придумал название Get Busy — это трек Fracture, который нравился многим участникам команды и точно передавал настрой музыкантов.
«Вечеринка прошла 22 марта. Хэдлайнером выступил проект «Соси Нож». Мы рубили wonky и footwork, ghettotech и glitch, прыгали с балконов в толпу, а Kitoboy сделал предложение своей девчонке. В общем, орали будь здоров! Вечеринка прошла на славу, и мы решили продолжать погружаться в это и дальше под крики толпы “Get Busy! Get Down!” и “Соси Нож!”», — рассказывает сооснователь лейбла Винер.
После первого мероприятия Get Busy получил большой отклик от публики. Участники зарядили серию вечеринок в Jam Bar, в рамках которой выступили музыканты из других городов: dj azamat из Самары (сейчас он nissan groove, — прим. Enter), Youngg P и MONOTRONIQUE из Харькова, Koloah из Киева, ZHIT VREDNO, OL, Pixelord, WOWMOM, kaigerda из Москвы, Tronical из Перми, Slick Shoota из Осло, Summer Of Haze из Тамбова. Вокруг сообщества сформировалось комьюнити из неравнодушных друзей и знакомых, которые приходили на все мероприятия и внимательно следили за творчеством будущего лейбла. Тогда в Казани не было аналогичных проектов, поддерживающих местных музыкантов, и Get Busy быстро привлек внимание не только локальной, но и российской сцены.
Get Busy превратился в лейбл в конце 2014 года, когда выпустил первую компиляцию. Марк Грибоедов делится: «Наш лейбл выпускает совершенно разные творческие работы. Каждый альбом — это отдельная история и идея. Но публике всегда больше заходят компиляции. Это генеративная художественная работа, когда каждый из деятелей вкладывает в общее дело частичку себя».
Участники решили не ограничиваться казанскими артистами и пригласили к сотрудничеству музыкантов из других городов и стран: radiant futur и Unkkut из Киева, DJ UNISEX, solotape из Сан-Франциско, Soma из Чили. В 2015 году вышел EP Voodoo от Monotronique из Харькова, а в 2016 112 от Camin’ из Саратова (помимо музыки Camin’, он же Викентий Беликов, занимается стрит-артом, и в 2015 году его работу опубликовал у себя в соцсетях Бэнкси, — прим. Enter). Не забывали и о локальных талантах: An System, YancityGurl и Kitoboy.
«В Казани было достаточное количество музыкантов, но нам было интересно общаться и с ребятами из других городов и стран. Мы перекидывались музыкой, делились новостями, планировали какие-то совместные проекты. У нас не было цели выпускать на лейбле только релизы казанских чуваков. Мы выпускали тех, с кем общались. Это больше дружеская история», — отмечает Марк Грибоедов.
сооснователь лейбла
Оверхайп как самоцель для нас чужд. Лейбл Get Busy не считает себя post и никогда не будет meta. Мы просто пишем музыку, которая нам нравится, взрываем танцполы и тусим до потери пульса. Так мы и прошли свой путь с основания и до сегодняшнего дня и не собираемся останавливаться.
Через несколько недель выйдет новый сборник «Кью», в который вошли как старые бро — Yung Acid, Винер, Kitoboy, Dj XNX, IJJ, Less instruction, Касичка и Boggrow, так и новые — Rayme, ANSV, Sestrica, Palekh, CPSL, Dawn RAzor, The Euphoretic и Innapau. Сборник состоит из различных танцевальных бэнгеров, не ограниченных определенным стилем. Всех их объединяет желание диктовать ритм сердца танцующему.
В 2015 году Dadaisme, Camin’, yung acid, 29MFP и Mr. Guyver под знаком Get Busy впервые выступили в московском Dewar’s Powerhouse. На вечеринке собрались люди со всех городов России: знакомые из Саратова, толпа казанских ребят и московские стрит-арт хулиганы.
«Было приятно, что так много разных банд пришли нас поддержать. Выступление прошло жарко: даже была какая-то драка, а кто-то прыгал по головам», — вспоминает Марк Грибоедов.
В 2016 году вышла вторая компиляция, которая отличилась не только легким реверансом в сторону прямой бочки, но и появлением в ней знакового для Казани имени yung acid.
В последние годы лейбл отличился насыщенной деятельностью. В 2017-м вышел VA «Цепь», в 2018 «Петля» и восточный брейкбит от Винера. В этом же году на лейбле появился таинственный dj XNX. В 2019 году на Get Busy засветился Get Cosy с пацанской эстетикой.
В 2018 году yung acid выпускает альбом «Роза Паук» на французском лейбле Tripalium и Aura 137 на TV Showw. А в марте 2019 года команда играет свой первый европейский лайв на парижском GAMUT présente Chosen Family #5 — édition acide в легендарном клубе на заброшенной железнодорожной станции La Station.
«Тогда мы выступали на одной сцене с Bergsonist, от которой сами фанатели долгое время. Интересно было с ней встретиться. Еще на этом лайве произошла забавная история. Перед выступлением куда-то пропал один из наших шнуров. Звукорежиссер приносил другие, но подключить их не получалось. Я с фонариком на телефоне пошел искать кабель в толпу. Люди поняли, что произошло и стали помогать. Через несколько минут мне на сцену передали найденный шнур, мы начали свой лайв и все закричали. Мурашки по коже», — вспоминает Марк Грибоедов.
сооснователь лейбла
Для меня Get Busy сегодня — ровно то же, что было в самом начале. С каждым годом этот проект занимает все больше времени и пространства в моей жизни. Я не чувствую в себе угасания к этому делу, несмотря на то, что иногда отвлекаюсь на другие проекты. На Get Busy я смотрю немного по-детски, как на свою любимую игрушку: ты с ней играешь-играешь, а потом взрослеешь вроде бы, но все равно не можешь ее оставить.
Участники Get Busy не единожды получали респекты от крупных музыкантов электронной сцены, таких как I Hate Models, Teki Latex, TGAF, M.E.S.H., Miley Serious, Keepsakes, LAO, Shedbug,TSVI, Brassfoot и Drvg Cvltvre. А трек Serpentine (Dirty Master) Yung Acid, который изначально TV Showw не хотел включать в релиз, попал в единственный за последние 10 лет подкаст от The Chemical Brothers на радио BBC. На днях резидентам Get Busy yung acid подтвердили тур по Китаю, в рамках которого музыканты посетят четыре города в период с 27 декабря 2019 года по 1 января 2020.
Фото: vk.com
В рубрике «Артгид» редакция исследует молодое искусство регионов, рассказывает о местных художественных процессах, а также об их героях и стратегиях.
Enter встретился с творческим коллективом Alesha Art и поговорил с участниками о новых целях проекта, интеграции государственной политики в стрит-арт и об этике уличных художников.
Основатель коллектива Alesha Art родился в 1992 году в Зеленодольске. В 16 лет он переехал в Англию, чтобы получить образование режиссера-оператора. После продолжил изучение кинопроизводства в Америке, где прожил два года в Нью-Йорке и один — в Лос-Анджелесе. В этот период Алеша сблизился с компанией творческих людей и увлекся стрит-артом.
В 2015 году художник вернулся в Россию. Одним из первых резонансных проектов Alesha Art в Казани стала серия уличных урн, расписанная цветной графикой. Алеша выложил на YouTube документальное видео Why am I doing this, где объяснил свой интерес к преображению уличного утилитарного предмета. На видео герой появляется в маске, чем привлекает особое внимание публики. Примерно в это же время к художнику присоединяются единомышленники, впоследствии образовавшие творческий коллектив Alesha Art. Сейчас в постоянный состав входят пять человек. По словам участников, создатель и идеолог в настоящее время живет не в Казани.
Коллектив Alesha Art является одним из самых узнаваемых представителей стрит-арта в Казани. На стенах домов и асфальте, реже — на прибитых фанерах или приклеенных стикерах можно встретить разносюжетную графику с узнаваемой подписью. Но этими художественными формами коллектив не ограничивается и активно работает с инсталляциями: самыми известными можно назвать вышеупомянутые урны, металлоконструкцию с одетыми манекенами, а также недавно появившуюся скамейку в сквере на ул. Бурхана Шахиди. На счету коллектива Alesha Art четыре персональные выставки, среди которых «Четыре комнаты» («Чайная Guru», 2019), «Они только жрут» («Смена», 2018), «Молодые художники свободны» («Штаб», 2016), First Time (Pips gallery, New York, 2015), три групповые «Другое время» (Okno Gallery, 2018), «Я так вижу» (Ink Gallery, 2016), Tat It Up (Grumpy Bert Gallery, New York, 2016) и Muse (Friday Studio Gallery, New York, 2015).
(Участники интервью пронумерованы произвольно в порядке их расположения во время беседы).
Алеша 3: Первое правило Alesha Art — не задавать вопросов об Alesha Art.
Алеша 1: Можно сказать, что мы — коллектив с условным разделением по ролям: кто-то больше чем-то одним занимается, кто-то другим.
Алеша 5: Если никого не слушать, то нормально.
Алеша 4: В целом, мы как семья и все на равных. У нас нет главного: все друг друга уважают — каждый делает то, что считает нужным и никто никому ничего не приказывает.
Алеша 3: Бывают ситуации в коллективе, когда мы говорим на разных языках, как в предании о Вавилонской башне. Тогда я вспоминаю самое главное и говорю: «А Покрас Лампас, пацаны, красавчик?»
Все: Да! (смеются, — прим. Enter)
Алеша 1: Достаточно хаотично. Сначала один человек пришел помогать, потом второй и так далее.
Алеша 1: Нет. Мы всегда в масках, поэтому знаем друг друга только как Алеш.
Алеша 4: Любой желающий может прислать свое резюме и портфолио нам в Instagram.
Алеша 5: И, конечно же, фото в маске.
Алеша 3: Мы уведомляем этого человека о том, что если он становится Алешей, всех его близких и друзей ждет нелегкая судьба. У нас много недоброжелателей. Нужно принять участь «уличного Бэтмена» и готовиться к худшему.
Алеша 1: Я так сюда попал.
Алеша 5: В нашей команде есть один самозванец. Правда, мы пока сами не понимаем, кто это. Но мне кажется, кто-то из нас сливает информацию о местонахождении новых работ, потому что их тут же воруют.
Алеша 1: Все мы начинаем с воровства идей. Сначала у кого-то что-то воруем, потом вырастем из этого и делаем что-то свое.
Алеша 4: Мы бы хайпанули.
Алеша 3: Мы как-то хотели подкинуть свои балаклавы в H&M, сфотографировать и сказать «Какого х** (хрена, — прим. Enter) здесь балаклава Алеши?»
Алеша 3: Предлагали. Но, к сожалению, охранник не принимает таких решений.
Алеша 1: Вы правы, действительно, западная культура и период обучения за границей заложили предпосылки для творчества Alesha Art. А в России у людей практически нет денег, чтобы заниматься потреблением. Тут еще до этого не доросли.
Алеша 5: Мы даже получили премию за видео о себе (документальный фильм Why am I doing this получил первое место в номинации «Национальное кино» на XIV Казанском международном фестивале мусульманского кино, — прим. Enter).
Алеша 4: Бабки! С вычетом налогов примерно 87 000 рублей.
Алеша 5: Один Алеша отдал долг другому Алеше.
Алеша 3: Часть выигрыша была потрачена на подготовку выставки в «Смене». Мало кто задумывается, сколько денег уходит на создание работ: сходите в художественный магазин и посмотрите, сколько стоят всякие красочки, масочки, маникюры.
Алеша 2: Планируем завести Patreon для сбора средств на материалы.
Алеша 4: Музей под открытым небом невозможен, пока люди пи***т (крадут, — прим. Enter) работы. Ребята, их не надо пи***ть (красть, — прим. Enter).
Алеша 2: А про улучшение городского пространства Илья Варламов лучше расскажет.
Алеша 1: Да блин, славы все хотят. Славы и бабла.
Алеша 4: Изначально все было весело и шутливо, а потом был первый донат и оп… Но это не исключает наших благих намерений. Не обязательно же только продавать, можно и фильтровать
Алеша 3: Резюмирую: филки крутятся, искусство мутится.
Алеша 1: Ну к примеру, антиконсьюмеризм.
Алеша 4: Да и проект с урнами офигенный. Почему до такого раньше никто не додумался — вопрос.
Алеша 3: Теперь мы делаем розовые поребрики. Понемногу преображаем город: сегодня один поребрик, завтра — всю Казань.
Алеша 2: Еще чуть-чуть и в строительный бизнес ворвемся.
Алеша 4: Недавно я читал интервью с A.D.E.D. (творческое объединение, расшифровывается All day every day, — прим. Enter) и они там сказали хорошую фразу, что можно продавать свою работу за пять тысяч и шишку, а можно и за сто тысяч. Выбор делает каждый сам.
Алеша 5: Зубастик.
Алеша 1: Он приходит к нам во снах. Это бессознательное.
Алеша 4: Если вы посмотрите наши последние работы, то больше не найдете этого персонажа.
Алеша 3: Тот Алеша сейчас на принудительном лечении.
Алеша 3: Не знаю. Посмотрите наши новые работы и ответьте себе на вопрос, видите ли вы в них прежнего Алешу.
Алеша 1: Мы с вами до начала интервью обсуждали рецензию на нашу выставку в «Смене». Вот наглядный ответ на ваш вопрос.
Алеша 2: Отличная иллюстрация взгляда типичного обывателя.
Алеша 4: Комментарии под материалом еще лучше.
Алеша 1: На самом деле любую.
Алеша 4: Художник никогда не должен потакать зрителю. А если 18-летние девочки понимают, уже успех.
Алеша 1: Там, где символизм выражен ярче, работа понятнее. А где больше места для интерпретаций, зрителю сложнее. Бывает, что мы вообще никакого смысла в образ не вкладываем.
Алеша 2: Такая история была с зайцем — там такое насочиняли.
Алеша 2: Как можно принять историю своего персонажа, которую за тебя придумал другой человек? Скорее, такие события заставляют чувствовать себя знаменитым: как будто про нас уже фанфики пишут.
Алеша 1: Какая разница, как к мифологиям относиться. Есть и есть.
Алеша 4: Отличный пример: у него (Алеша 1, — прим. Enter) дома висит картина с черепом. Но все почему-то там видят хрен с жопой.
Алеша 1: Исторически сложилось, что здесь живет большая часть Алеш.
Алеша 4: Те же функции и сейчас сохраняются. Плюс, когда ты по выставкам гуляешь без маски, никто не пристает. Тебя просто не узнают. Все ходят, смотрят, а ты слушаешь, кто что говорит, и думаешь: «Я тебя найду».
Алеша 4: Как-то впереди меня шли дети и говорили о нашей документалке. Объясняли друг другу, что мусорить — плохо.
Алеша 5: При мне какие-то девочки обсуждали наши работы.
Алеша 1: Конечно. Хотя сложно сдержать улыбку, когда кто-то с тобой пытается обсуждать твои же работы.
Алеша 2: Ну а еще негативный фидбэк был от городских служб, когда с Булака вылавливали инсталляцию.
Алеша 4: Существенного вклада не вносят, но что-то делают. Может, кого-то они интересуют.
Алеша 2: Интересно, что с момента зарождения субкультуры граффити власть активно боролась с ней. А сейчас сами представители власти приглашают художников что-то разрисовывать. Активно появляющиеся школы граффити выступают маркером интеграции госполитики в субкультуру.
Алеша 4: Так власти оберегают улицы от гребаных чпокеров (теггеров, — прим. Enter). Эта интеграция нужна, чтобы фасады оставались чистыми.
Алеша 5: В Казани все очень вяло.
Алеша 1: Искусство здесь мертвое. Вот футболистов нарисовали к чемпионату, а зачем это нужно?
Алеша 1: Я думаю, дело в том, что с такой деятельностью тяжело идти по жизни. Сложно свое творчество продавать: приходится либо рисовать футболистов, либо делать что-то свое и тратить личные деньги и время. Дальше некуда расти. Хотя вот Покрас Лампас, наоборот, показывает, что расти можно. Но х***о (некачественно, — прим. Enter) растется.
Алеша 4: В других странах и городах побольше есть рынок. У наших людей просто нет денег. Им надо о завтрашнем днем позаботиться.
Алеша 2: В Екатеринбурге и Самаре люди лояльно относятся к стрит-арту. В этих городах граффити даже называют стенографией. А полиция, которая всегда следит за чистотой стен, сейчас при виде работающих с баллончиками ребят просто проезжает мимо. Это связано с тем, что там есть история развития культуры граффити, которая берет свое начало еще в девяностых-нулевых. В Казани нет такой традиции.
Алеша 1: Я думаю, что все участники жаждут признания. Но по большому счету, творим для себя. А за последствиями просто интересно наблюдать.
Алеша 2: Многие люди самовыражаются тем, что просто пишут гадости на заборах. Своим творчеством мы показываем им, что с забором можно сделать что-то действительно интересное. Так наш коллектив задает человеку планку, чтобы он переплюнул сам себя, сделал что-то крутое, на что Алеша мог бы обратить внимание.
Алеша 4: Про материл — секрет. Если скажем, так все начнут делать. А идея является продолжением того же проекта с мусорками. Мы хотим, чтобы люди начали смотреть под ноги.
Алеша 1: Всегда по-разному. Бывает, что к нам попадает материал, увидев который мы сразу понимаем, что из него можно сделать.
Алеша 4: Так было с манекенами и вешалками. Нам позвонили знакомые и спросили, не нужны ли нам такие предметы. Их было очень много. Тогда мы заперлись в студии и в итоге родили эти проекты.
Алеша 1: В наших работах сильно сквозит тема рынка: отношений, оборота идей и так далее. Но некоторым Алешам тема потребительства надоела. Поэтому для новых объектов, посвященных политической проблематике, мы хотим придумать другой ник.
Алеша 4: Все искусство создано только для того, чтобы привлекать внимание к себе. Оно ничего не меняет, никакие проблемы не решает. Абсолютно бесполезная вещь.
Алеша 1: Я не согласен.
Алеша 4: На этот вопрос хорошо ответила девушка, которая в ГСИ работала (Луиза Низамова, — прим. Enter). Она сказала: «Отвалите от пацанов, они просто тегнули».
Алеша 1: Очень глупо и смешно обсуждать, что можно назвать уличным искусством. Ответ очень прост: все, что было нанесено на забор и не сводится, например, к надписи «Валя» и номеру телефона. Здесь важно, что искусством считает сам зритель, а не искусствовед.
Представитель власти разозлился, что конкретно его объект затронули. Только поэтому данный тег превратился в вандализм. Если бы объект не принадлежал озеру Кабан или на нем нарисовали то, что пришлось бы по вкусу Фишман-Бекмамбетовой, о вандализме не было бы и речи.
Алеша 4: Уличный художник не должен портить фасад здания. Фасад сам по себе хорошо выглядит.
Алеша 3: Если человек готов нарисовать на своем доме то, что рисует на фасадах, и он убежден, что это улучшает внешнее пространство — тогда его деятельность оправдана.
Алеша 2: Представляете случай, когда человек разрисовал себе дом и очень доволен результатом, а окружающие думают: «Вот бедолага, вандалы ему дом испортили».
Алеша 4: Лучше бы наша администрация занималась проблемой неработающих ливняков. Они очень сильно засоряются листвой. Я устал мочить ноги во время дождя, а теги из пяти букв не создают никакой проблемы.
Изображения: Саша Спи
5 июля в центре Казани на территории бывшей мебельной фабрики прогремело открытие независимого музыкального арт-пространства Werk от участников «Изоленты» и Watch Me Visuals. На первой вечеринке выступили культовые музыканты электронной сцены Наташа Abelle, Lvrin, Buwalda, F-tek, Enfant, Eye Que и СВОЙ.
Новым проектом основатели разрушают миф о том, что музыка — это исключительно развлечение, противопоставив обывательскому стереотипу собственную творческую лабораторию по исследованию возможностей звука и света.
Арт-пространство Werk является независимым проектом, созданным совместными усилиями идеолога казанского сообщества «Изолента» Руслана Чижова и участников коллектива Watch Me Visuals Людмилы Забрусковой и Ильи Файнберга. На первых порах Werk будет функционировать в формате концертов и вечеринок, а также служить местом развития местных музыкантов. Особенностью музыкальной политики проекта является принципиальный отказ от жанровой гомогенности. Площадка открыта к разнообразным комбинациям: от электронных экспериментов до гитарных концертов. Идеологи проекта заинтересованы в работе с широкой культурной прослойкой в рамках исследовательской программы: со временем помещение расширится до образовательной лаборатории с выставочным пространством, где найдется место и для шоурумов.
Werk стал творческим результатом многолетней дружбы основателей. Примерно шесть лет назад Илья Файнберг и Людмила Забрускова начали делать 3D-mapping инсталляции для вечеринок, фестивалей и выставок. Студия сотрудничала не только с локальными проектами Татарстана, но и с российскими «НИИ», Gazgolder, фестивалями Gamma, Intervals и так далее. Создатель «Изоленты» Руслан Чижов большую часть жизни занимался музыкой и организацией мероприятий. Начинал с проведения панк и рок концертов, со временем обратился к электронной сцене. Когда-то промоутер занимал должность арт-директора в «Старом рояле», где работал, в основном, с джазовой музыкой. В это время, оставаясь приверженцем эстетики панк-рока, Руслан понял, что между музыкальными стилями не существует диссонанса, а все жанровые форматы и границы надуманы. В 2018 году он создал проект «Изолента», и практически с первых мероприятий начал сотрудничать с Watch Me Visuals.
Адрес:
ул. Тукая, 115 корпус 6
Соцсети:
@werk_kazan
Мысли о собственной площадке у Руслана, Ильи и Людмилы появились естественно, так как подготовка каждого мероприятия с нуля на новом месте — очень затратное занятие в плане времени, сил и бюджета. Основатели Werk с большим вниманием относятся к качеству звука на вечеринках и к их оформлению. Повлиять на это на сторонних площадках бывает сложно, поэтому открытие своей стало закономерным решением множества проблем.
Слово werk переводится с немецкого языка как «произведение» и как «завод». Для основателей важны оба значения, поскольку арт-пространство находится на территории бывшего производства, а основной идеей проекта является аккумулирование постоянного творческого процесса. Руслан и Илья отмечают акустические особенности слова: оно созвучно со словом «вера». Идеологи искренне верят, что создаваемое ими арт-пространство поможет реализовать творческий потенциал многих местных художников и музыкантов. Еще в названии присутствуют отсылки к пространству Kraftwerk Berlin и клубу Tresor, а также к немецкой музыкальной группе. Эти явления тоже оказали влияние на эстетические представления основателей казанского проекта.
Werk расположился в промышленной зоне центра города, слева от здания Nefis Group. Прогулка от театра Камала по набережной озера Кабан составит около двадцати минут. Арт-пространство находится в здании по улице Тукая, 115 к6 и занимает весь второй этаж площадью 996 м². Здесь оно соседствует с мебельной фабрикой и типографией на первом этаже и с фотостудией на третьем. Основатели рады такому соседству и хотели бы в будущем превратить здание в полноценный культурный кластер.
Само арт-пространство поделено на несколько зон. Входя в помещение, гости попадают в зал с основным баром, пропитанный берлинской эстетикой 60-х. Над барной стойкой из стеклоблоков находятся светильники в стиле лофт, специально сделанные из металлических прутьев. Посетители бара имеют возможность заказать привычные для вечеринок напитки — пиво, вино, коктейли из смеси крепкого алкоголя с соком или газировкой, а также снеки — сэндвичи и боулы. Расположиться можно за столиками на диванах в центре зала или на просторных качелях. Здесь же находится зона чилаут, составленная из окрашенных красной огнезащитной краской паллет.
Основной танцпол Kraft platz (в дословном переводе «место силы», — прим. Enter) отгораживается от зала сделанным на заказ занавесом из сукна, который выполняет функцию звукопоглощения. Этой же цели в Werk служит вся мягкая мебель и ковры. Стены Kraft выкрашены в серый цвет. Во время вечеринки-открытия танцпол был погружен во мрак: единственным источником света служила инсталляция из лазеров, зеркал и дыма, подчеркивающая геометрию помещения. Спроецированная на дым красная воронка и сетка из лучей стали главными темами разговоров в курилке и много раз попали в сторис гостей.
Для тех, кто устал от основного танцпола, с шести до девяти утра работает Luft platz (в дословном переводе «воздушное пространство», «место просвета», — прим. Enter) с более расслабленной атмосферой и легкой музыкой. Окна зала выходят на сторону, где встает солнце: летом примерно с трех часов ночи помещение начинает заполняться рассветными лучами. Чтобы подчеркнуть «легкость» пространства, над диджейским пультом установлены санстрипы, имитирующие солнечный свет, а часть зала украшена сеткой со светоотражающими лентами и зеркалами. В ночь открытия в зале обустроили небольшую зону с креслами и огромной монстерой, которая стала одним из популярных мест для фото. Здесь же работал фудкорт, представленный «Фошной», чайной лавкой Никиты Гуру и кофейней «Ботаника». Помимо Kraft и Luft platz со временем во дворе начнет функционировать фактурная концертная зона Hof, где находятся строительная кран-балка и другая промышленная техника. На время открытия двор служил местом для курения.
На поиск помещения ушло порядка девяти месяцев. Пространство бывшей мебельной фабрики подошло основателям сразу по нескольким критериям. Во-первых, потолки высотой пять метров дают возможность создавать различные световые и звуковые инсталляции. Во-вторых, удобное расположения от центра города и приятный бонус в виде шаговой доступности к набережной, где можно отдохнуть после вечеринки и покормить уток. Немаловажным фактором выступило комфортное расстояние от жилых домов, поскольку основатели не хотят мешать сну горожан. Индустриальное помещение, сделанное из бетона, практически не испытывает деформации от звуковых вибраций, что особенно важно при частой организации рейвов. Основатели старались вносить минимальные изменения в конструкцию помещения, поскольку оно их полностью устраивало в своем первоначальном виде. Позаботились только о проведении базовых коммуникаций: помещение оснастили мощной вентиляцией, системой пожарной безопасности, системой водоснабжения и канализации, полностью заменили проводку.
Будучи архитектором, разработкой дизайна занималась Людмила Забрускова. В дальнейшем к ней подключились люди из «Изоленты». Участники команды хотели с помощью оформления подчеркнуть специфику индустриального помещения. Концепция дизайна заключается в постоянном творческом обновлении: вместе с развитием Werk, возникновением новых мероприятий и функций помещение будет меняться. При оформлении Людмила Забрускова вдохновлялась идеей ресайклинга и ретро, а именно историями старого Берлина 60-х и Советского Союза. Именно поэтому в арт-пространстве много растений, а вся мебель б/у. Часть купили на Avito, а другую спасли из Мергасовского дома во время субботников — основатели Werk переживали о будущем здания и решили использовать предметы интерьера оттуда как своеобразную дань архитектурному памятнику города. Также в честь запуска проекта художники Даша Скрипаль и SL из артгруппы BWЫ подарили пространству свои картины. Работа Даши находится над диваном в зоне за гардеробом, а SL — слева от входа.
Одним из главных преимуществ пространства Werk по сравнению с другими музыкальными площадками является повышенное внимание к качеству звука. Оборудование представлено рупорной системой Funktion-One: площадки, которые используют такое же в России, можно пересчитать по пальцам — это редкость даже для клубов Москвы.
Рупорная система работает иначе, чем более распространенная система линейного массива. Она дает более чистое и естественное звучание, позволяя полностью раскрыть все частоты и выразить музыку так, как ее задумал артист — без изменений и искажений. Тем не менее, индустриальные помещения часто имеют много проблем с акустикой. Основатели Werk вместе с экспертами из студии Black & White придумали несколько решений по улучшению акустических параметров пространства. Для сбора низких частот по углам Kraft установили огромные бас-ловушки, набитые минеральной ватой, а столбы основного танцпола обернули канатом-диффузором и расставили специальные шины, внутри которых насыпано около четырех тонн песка. Он забирает энергию звуковой волны и не позволяет звуку отражаться. Тем не менее, основатели отмечают, что работа по улучшению качества звука — это бесконечный процесс: стоит чуть измениться геометрии помещения, как музыка начинает звучать иначе. С помощью хитростей удалось устранить множество проблем, тем не менее идеологи не довольны результатом полностью. Они продолжают исследовать возможности помещения и находить новые необычные решения.
В день открытия на ночной и утренней сценах выступили семь артистов: Наташа Abelle, Lvrin, Buwalda, F-tek, Enfant, Eye Que и СВОЙ. Выбор данного лайн-апа не случаен. Основатели с большим уважением относятся к творчеству Abelle, которая также играла и на первой вечеринке «Изоленты». Евгения Lvrin уже давно хотели привезти с лайвом, а после выхода совместной пластинки с Maoupa Mazzocchetti на лейбле Arma желание только усилилось. Олег Eye Que — друг идеологов Werk, и они рады видеть его за пультом на каждом мероприятии. Также Олег помогал организаторам со звуковым оснащением помещения и оборудованием.
технический директор ЦСК «Смена», идеолог «Изоленты», сооснователь Werk
В первую очередь проект Werk дает больше возможностей реализоваться и пробовать что-то новое. Интересно посмотреть, как будут взаимодействовать разные форматы мероприятий между собой и какой отклик даст аудитория. Дело в том, что тот же самый рейв внутри своего жанра может сильно дифференцироваться. Поэтому невозможно говорить о единственной, четкой концепции проекта.
Арт-пространство находится в эволюционном процессе, его идея постоянно изменяется. Мы выбрали для себя некий срез музыкальной, визуальной, медиа индустрии и будем рассматривать культурные феномены в этих рамках. Существует клишированное представление о музыке исключительно как о развлечении, досуге. Мы же хотим показать, что музыка — это отдельное исследовательское направление, настоящая работа.
медиахудожник и диджей, участник Watch Me Visuals, сооснователь Werk
Площадку для Werk мы искали больше полугода. С этой целью я периодически открывал Avito и смотрел, что появлялось на рынке. Для нас было важно найти помещение с высокими потолками, близко к центру, но самое главное — с хорошей атмосферой. Мы видели множество вариантов. Были, например, в «Адонисе» на Профсоюзной и в соседнем здании на Тукая. Но везде было как-то некомфортно, чисто по внутренним ощущениям. Когда же я оказался здесь, то с первой секунды понял, что это оно. Я много лет думал о своем клубе, но всегда что-то мешало. Поэтому проект Werk для меня, прежде всего, мечта.
медиахудожник и архитектор, участник Watch Me Visuals, сооснователь Werk
По дизайну это индустриальное помещение. Нам нравится его эстетика, поэтому мы решили оставить все, как есть. Единственное, местами покрасили стены и сделали его более уютным, чтобы пространство работало не только для ночных рейвов, но могло функционировать днем как коворкинг и кафе. Для нас важно, чтобы здесь было комфортно людям разных возрастов в разное время суток.
Слушайте наш пилотный выпуск подкаста «Как дела?» с Русланом Чижовым — о Werk, локальной сцене и планах на вечеринки
Фото: Андрей Соловьев