Автор: Алиса Маркелова

В мае резиденции креативных индустрий «Штаб» исполняется три года. С самого открытия здесь регулярно проходят лекции, мастер-классы, выставки, кинопоказы и многое другое. За это время культурное пространство изменило городскую жизнь в лучшую сторону, задав тренды в этом направлении.

Enter встретился с управляющим «Штаба» Мансуром Ахметшиным и узнал о том, как творческий человек может стать предпринимателем, почему креативные индустрии улучшают инфраструктуру города и кому приходится менять лампочки и двигать столы в резиденции.

---

— Что такое креативные индустрии и чем они отличаются от культурных?

— Понятие культурных индустрий относится, скорее, к культурному наследию и традиционным видам творчества, а под креативными индустриями понимаются прикладные творческие практики, инновации и формирование прибыли и рабочих мест за счет создания интеллектуальной собственности.

Вообще, идея креативных индустрий появилась в 90-е годы прошлого века в Великобритании как попытка простимулировать замедлившийся рост экономики. Сейчас Министерство культуры, информации и спорта Великобритании к сферам креативных индустрий относит рекламу и маркетинг, архитектуру и дизайн (продукция, графика и мода), кино, телевидение, видео, радио и фотографию, IT, программное обеспечение и компьютерные услуги, музеи, библиотеки и галереи, музыку, изобразительное и исполнительское искусство и издательское дело. Хотя этот список достаточно гибкий, здесь нет четких правил. Например, в Италии к креативным индустриям относят еще и гастрономию, а где-то добавляют спорт.

Вот для России КИ (креативные индустрии, — прим. Enter) — явление пока не совсем сформировавшееся, если говорить о нормативной базе. С другой стороны, мы видим сегодня большое количество своеобразных «точек силы» — креативных и культурных пространств, объединяющих представителей КИ и отвечающих на их запросы. Сейчас многие советские дома культуры переделывают под креативные пространства. Яркий пример — культурный центр ЗИЛ в Москве, по концепции которого в Казани недавно переформатировали ДК Урицкого в культурный центр «Московский».

— Для чего нужны креативные пространства?

Во-первых, они поддерживают развитие человеческого капитала, предлагая возможности для образования, творчества и общения. Также благодаря им развивается экономика. Если раньше таким двигателем была промышленность, то сейчас — интеллектуальный труд. Например, в Лондоне и Берлине доля КИ в ВВП города достигает 6% и 8% соответственно — достаточно высокий процент для одной индустрии.

Во-вторых, КП (креативные пространства, — прим. Enter) значительно облегчают жизнь людей творческих профессий. Они создают комфортные условия для работы, а коворкинг еще и помогает наладить сотрудничество. Например, дизайнеры, пиар-менеджеры и журналисты могут вести совместные проекты. Таким образом, это идеальные рабочие места для них. Еще работа в таком месте может плавно перейти в интересный и образовательный досуг. В креативном пространстве в перерыве или после работы ты можешь остаться, к примеру, на вечеринку, мастер-класс, лекцию и так далее.

В-третьих, КП обеспечивают городской лекторий — а это важный элемент образования. В государственных образовательных учреждениях, будь то школа или вуз, мы можем получить некий базис и, как правило, не совсем актуальную информацию. На лектории же выступают специалисты-практики, уже добившиеся успеха в своей области, с советами и свежими данными. После выступления можно лично задать интересующие вопросы спикеру, а еще познакомиться со своими коллегами, которые тоже пришли на лекцию.

И, наконец, КП в регионах дают возможность молодым профессионалам оставаться в своих городах и не уезжать в Москву или Санкт-Петербург, то есть останавливают «отток мозгов». Ведь в большие города ребята стремятся потому, что там есть рабочие места, спрос на современные профессии, деньги, креативный досуг. А теперь КП привносят все это в каждый регион и поэтому необходимость переезда отпадает.

— Насколько среди казанцев распространены коворкинги как пространства для работы?

— В 2013 году в Казани открылись коворкинги WORK BOX и Clever, но оба быстро закрылись. Потом полноценный коворкинг появляется в ИТ-парке и в малой форме «Коворкинг в тапочках», где уже начали проводить небольшие мастер-классы. Затем возникают «Штаб» и «Авиатор». Не так давно начал работать сбербанковский GrowUp.

Коворкинг, на мой взгляд, это самый оптимальный вариант пространства для работы. Здесь нет стен между рабочими местами, можно подойти к кому угодно и спросить совет или получить какую-то консультацию у соседа. Здесь формируется целое сообщество. А еще, что самое главное, здесь можно уделять время чисто работе — не нужно думать о том, что пора платить за интернет, покупать чай и печеньки. Все для тебя готово. Разные коворкинги могут варьировать список предлагаемых услуг. Например, в том же GrowUp есть множество дополнительных опций, вплоть до кабинок для телефонных разговоров, чтобы не отвлекать других от работы.

— Случается ли такое, что в «Штаб» приходят, так сказать, нежелательные гости, чтобы просто сидеть в тепле, а не скитаться по улицам?

— Были интересные случаи, когда «Штаб» только открылся. Мы проводили стенд-апы, куда пришли подростки, которые искали кипяток, чтобы развести кофе три-в-одном и интересовались, почему мы не продаем пиво и сигареты. Но, как правило, рабочая атмосфера наводит скуку на подобную аудиторию — надолго она здесь не задерживается. Для других случаев у нас есть охрана.

— Мансур, расскажи, каким образом КИ могут простимулировать экономику, помимо увеличения ВВП?

— Креативные индустрии меняют жизнь не только представителей творческого и интеллектуального бизнеса, но и городскую среду, улучшая экономику, развивая инфраструктуру, привлекая туристов. Здесь уместно поговорить о джентрификации, которая сейчас достаточно активно развивается. Например, на месте старых заводов кто-то строит жилые комплексы, а кто-то форматирует их под запрос представителей КИ. На месте «Штаба» раньше была швейная фабрика «Киемнэр», здание «Смены» — бывшее сенохранилище, а заброшенную фабрику Алафузова переформатировали в лофт и так далее.

Эти места здорово влияют на городскую инфраструктуру, хотя в Казани это проследить пока затруднительно. Зато московский дизайн-завод FLACON отлично подойдет для этой цели: в районе вокруг него появилось множество креативных форматов кафе, магазинов и студий. Естественно такие места привлекают туристов. Я знаю, что много людей приезжает из других городов, чтобы прийти на нашу лекцию или на спектакль в «Угол» или на выставку в «Смену».

А еще такие пространства помогают в развитии дела неопытным креативным предпринимателям. Наша книжная лавка сотрудничает со многими казанскими художниками и иллюстраторами: кто-то из них делает открытки, кто-то скетчбуки. Там представлены открытки ребят из «Татхатлар», которые начинали с маркетов, потом выставились у нас, а сейчас их продукт можно найти в каждом «Бахетле» .

— Кто должен заниматься развитием КИ: предприниматели, государство или здесь возможно сотрудничество?

— Скорее всего предприниматели, но в участии государства тоже ничего плохого нет, вопрос только в подходе. Если государство будет исходить из потребностей представителей креативных индустрий, то это отлично.

Вообще, главное откликаться на запросы аудитории, а кто именно это будет делать — не столь важно. Я знаю, что многие компании привлекают к себе кадры с помощью интересных офисов. Особенно айтишники не любят сидеть за скучным столом с девяти утра до восьми вечера, уткнувшись в стену — только посмотрите на офисы «Яндекс» и Mail.Ru Group.

На самом деле, государству выгодно развивать КИ и, чаще всего, оно поддерживает такие проекты. Существует множество грантовых программ для креативных пространств и событий. Также правительство предоставляет площадки, арендные каникулы и устанавливает низкие налоги.

— Что необходимо для того, чтобы КИ развивались в Казани?

— Образование — «точка входа» в креативные индустрии. Интеллектуальный труд требует определенных компетенций и фундаментальных знаний. А также больше возможностей для сообществ и энтузиастов. Им необходимы пространства для работы над проектами, передача опыта, помощь в освещении их инициатив, в организационных вопросах. Зачастую в этом им помогают как раз КП. «Штаб», например, проводит публичные смотры проектов вместе с экспертами, делает совместные события с сообществами. Каждый месяц в нашем лектории собираются IT-специалисты и выступают с определенными темами в неформальной обстановке.

— А что еще «Штаб» сделал для развития КИ Казани?

— «Штаб» во многом первопроходец: здесь родились проекты, которые задали вектор развития многим индустриям в городе и республике. Расскажу, как я это видел. Примерно в 2011-2012 году появился «Циферблат», а еще до него около КФУ был «Сквот» — креативное пространство в виде книжного магазина. Он закрылся, а запрос на подобное место а-ля коворкинг у людей остался. Затем появляются ИТ-парк и «Смена», но они ориентированы на достаточно узкую аудиторию. А куда деваться дизайнерам, фотографам, пиарщикам? Для такой аудитории создали «Штаб». На презентации в апреле 2015 года было очень много людей, сразу же появился запрос на резидентство, который достаточно высокий до сих пор. Сейчас мы расширяемся: делаем разные мероприятия в городской среде.

— Что ты можешь сказать о креативных пространствах в других регионах Татарстана?

— В Татарстане этот сектор сейчас тоже очень хорошо развивается. Хочется отметить культурно-образовательную платформу «Метро» в Набережных Челнах, которая появилась очень давно. Ребята постоянно что-то делают, сейчас они вроде бы снова закрылись, чтобы поменять формат. Теперь у них есть поддержка со стороны мэрии Челнов. В Альметьевске бизнесмен открыл коворкинг «Территория роста», в Нижнекамске есть Молодежный Центр Инициатив «Ковер». Вообще Нижнекамск — хороший случай, потому что в маленьких городах ничего похожего никогда не было. А еще у них недавно открылся инклюзивный арт-кластер «Рубаха». Мне эта идея очень нравится.

У наших резидентов театра «Угол» тоже есть инклюзивная школа «Инклюзион»: они с прошлого года работают с людьми с ограниченными возможностями. Сначала там просто проводились мастер-классы, а сейчас они уже начали вместе пьесы писать, и вот на позапрошлой неделе у них была читка. Я считаю, что это очень важная тема. Жаль, что в «Штабе» нет возможности установить пандусы. В Казани есть несколько ребят, которых многие знают, они часто ходят на лекции. Когда они приходят, то звонят нам и мы с охранниками помогаем им подняться и потом спуститься.

— Сотрудничает ли «Штаб» с другими пространствами?

— Сотрудничество с другими проектами — важная часть работы креативного пространства. В 2017-м мы совместно с Институтом «Стрелка» и их онлайн-школой Vector организовали Школу городских предпринимателей, в рамках которой также прошел фестиваль «День городских экскурсий». После этого события многие участники реализовали свои бизнес-проекты. «День городских экскурсий» мы планируем организовать снова этим летом. Ребята с прошлого фестиваля тоже уже полноценно работают экскурсоводами и сотрудничают с турфирмами.

Также с декабря прошлого года мы делаем серию открытых дискуссий «Философский перегруз» совместно с отделением философии КФУ. Раз в месяц в «Штабе» выступают преподаватели и аспиранты и отвечают на вопросы из зала. Этот формат мне нравится тем, что у зрителей есть возможность не только послушать лекцию преподавателей вне стен университета о современных проблемах гуманитарных дисциплин, но даже подискутировать с ними на эти темы.

— Как появился «Штаб»?

— «Штаб» открылся в 2015 году по инициативе фонда «Фактор Будущего». Многое для этого сделал бывший арт-директор Михаил Егошин, создатель многих других креативных пространств по всей стране. На протяжении первого года директором выступала Ольга Алонзова — она выстраивала инфраструктуру и событийную сетку. В конце 2015 года креативным директором РКИ стала Эльмира Низамиева. Она разработала дизайн интерьера «Штаба» и творческой лаборатории «Угол». С ней мы реализовали много проектов в сфере дизайна и архитектуры, регулярно проводили «архитектурные завтраки». С начала 2016 года позицию руководителя занял я. На сегодняшний день мы стараемся организовывать события в разных направлениях креативных индустрий и формировать комфортную площадку для ее представителей.

— Что входит в твои обязанности?

— Я координирую работу команды, слежу за наполнением событий, взаимодействую с резидентами, партнерами. Раньше я был PR-менеджером, поэтому сейчас продолжаю заниматься социальными сетями и работой со СМИ. А еще я единственный парень в команде и, если где-то нужно вкрутить лампочку или стол передвинуть, это тоже все на мне.

— Кто сейчас еще в команде, помимо тебя?

— Валерия Ким, которая занимается образовательным проектом Provod и событиями по PR и маркетингу, также она курирует спецпроекты и работает с партнерами. Яна Вахитова курирует выставочное пространство, находит художников, фотографов, авторов и координирует весь процесс выставок, а также занимается дизайном афиш и другой продукции. Майя Гареева выполняет административные функции: работает с документами, подрядчиками, встречает гостей, следит за обстановкой в пространстве. Лиля Насырова — наша «книжная дама». Она отвечает за книжный, ведет наш паблик «Книжной лавки», работает с местными дизайнерами и иллюстраторами в плане реализации их продукции: открыток, скетчбуков, стикеров и прочего. Еще есть ребята, которые нам помогают со многими проектами, хотя и не входят в основную команду: Ибрагим Бадретдинов, Камилла Питиримова, Наташа Закамская и другие.

— Какие сложности в твоей работе?

— Основная сложность — роль управляющего. На этой должности я уже год, и до сих пор учусь многим моментам. Если говорить о руководстве, то мне далеко до «идеального руководителя», но у нас отличная команда, в которой каждый знает свои задачи и всегда старается помочь остальным.

Фото: Анастасия Шаронова

22 марта в Центре современной культуры «Смена» открылась выставка «Школа 1,5 × 1,5» группировки «ЗИП» — одного из самых известных региональных художественных объединений России. Участники объединения — Эльдар Ганеев, Евгений Римкевич, Степан и Василий Субботины — принимали участие в Триеннале современного искусства в Музее современного искусства «Гараж», Уральской индустриальной биеннале, 3-й Биеннале молодого искусства и многочисленных крупных событиях за рубежом. В 2017 году группировка стала лауреатом премий Кандинского и «Инновация», а эксперты издания «Артгид» признали их самыми влиятельными художниками России.

Enter встретился с двумя участниками группировки Эльдаром Ганеевым и Степаном Субботиным и узнал, что нужно для того, чтобы плохая власть стала хорошей, почему иногда так важно «вкрутить один шурупчик в палочку» и какую роль плотник может сыграть в развитии современного искусства в регионах.

---

— Какие у вас впечатления от открытия выставки в Казани?

Эльдар: Все очень понравилось. В первый же день на открытии посетители выставки сделали много интересного во всех предложенных кубиках. В особенности мне понравилось необычная, красивая инсталляция из полотенец в школе «Минимализма и чистоты».

Степан: Было много молодежи. Блин, слово «молодежь» плохое, конечно. Людей нельзя разделять на молодых и старых, мне кажется. Это скорее для какой-то статистики подходит. В любом случае, люди очень активно реагировали и строили что-то в предложенных кубиках. К тому же нам очень нравится, как эти школы размещены в пространстве. То, что у каждой есть свой подход и возможность с ней взаимодействовать.

— Особенно в школе «Окружение и энвайронмент» посетители с большим интересом создавали среду с помощью различных инструментов. Как вам, кстати, получившаяся среда? Расскажите об этой форме современного искусства.

Степан: Школа «Окружения и энвайронмента» основывается на работе Курта Швиттерса «Мерцбау». Это один из первых энвайронментов, одна из первых инсталляций в истории искусства. Поскольку у нас все школы завязаны на истории искусства, мы делали такие отсылки. У Курта Швиттерса в «Мерцбау» было многое, связанное с его жизнью. Он отразил разные истории, которые с ним случались. Поэтому в этой школе важно рассказать свою личную историю. И там люди свои коллажи оставили, портреты, обклеили кубик веревкой и кто-то даже построил стол.

Эльдар: Еще интересно, что у этой работы получился коллективный художник, в ней участвовало много человек. И несмотря на то, что они ничего не согласовывали друг с другом, получился достаточно цельный энвайронмент. И смотрится все это очень интересно.

— Если после выставочного дня часть инсталляций разрушается зрителями, вы их как-то восстанавливаете? Или те, кто впервые посетит выставку перед ее закрытием, смогут увидеть только то, что осталось?

Степан: В нашей выставке важно не само произведение, а скорее участие в нем. Поэтому если кто хочет забрать домой свой шедевр, он, конечно, может это сделать. А то, что осталось, можно заново переделать как-то и перерисовать. У этой выставки нет цели создать предмет, который непременно нужно сохранить.

Эльдар: Никто ничего не восстанавливает — люди сами все делают. Один человек может переделать работу другого или использовать ее как материал для собственной. Ничего не запрещается, это же живой процесс.

— А если зрители заберут с собой все, что есть в этих школах, и останутся только деревянные конструкции кубов?

Степан: Тогда это будет кризисная ситуация во всех школах сразу (смеется, — прим. Enter).

Эльдар: Это будет олицетворением смерти современного искусства.

Степан: И художника и зрителя одновременно.

— Как вы думаете, зрители, пришедшие в пустой зал, будут разделять ваш веселый настрой?

Степан: Нет. Поднимется бунт и начнется революция.

— Вы — сторонники развития регионального искусства, как вам Казань с этой точки зрения?

Эльдар: Мне очень понравился ЦСК «Смена»: поразила с первого взгляда настолько развитая инфраструктура. Но и, конечно, то, что здесь идет процесс современного искусства.

Степан: Согласен. Мне кажется, «Смена» — один из лучших центров, который самоорганизован журналистами, дизайнерами, художниками, издателями и так далее. Тут все цельно и вместе работает. Люди дополняют друг друга, и все это происходит на личном энтузиазме. Это классно. Трудно представить, что это все частными силами и вложениями было построено.

— А как вам сотрудничество?

Степан: Мы учимся многому у Роберта [Хасанов — соучредитель и директор «Смены»], Кирилла [Маевский — арт-директор «Смены»] и других ребят. У нас, например, в «Типографии» (Краснодарский центр современного искусства, — прим. Enter) менеджерская сторона не особо развита.

Эльдар: Кроме нас сейчас сюда приехали еще директор ЦСИ Олег Сафронов и куратор Елена Ищенко. Они тоже здесь, можно сказать, учатся, общаются, смотрят — многое можно взять на вооружение и использовать у нас в Краснодаре.

Степан: Также мы надеемся, что кто-то из «Смены» к нам приедет ради своеобразного обмена опытом. Может, это будет какой-то совместный проект.

— Есть ли что-то, что вам не нравится у нас? Может что-то в «Типографии» больше развито?

Степан: У нас лучше развито сотрудничество с молодыми художниками. Но тут сложно говорить, потому что мы всего пару дней в Казани и особо ничего не знаем о контексте молодого искусства. Может быть оно тут есть, но в каком-то подполье, а может его и вовсе нет. Для нас одна из главных задач — работать именно над созданием среды для художников, чтобы они появлялись, был художественный процесс. Здесь мы его пока не исследовали.

Эльдар: Роберт как раз говорил, что хочет запустить образовательную программу для поддержки молодых художников Казани, может быть, Татарстана, как у нас.

— Из чего состоит ваша образовательная программа для молодых художников?

Степан: У нас есть и практика, и история искусства, и ридинг-группу сейчас вот запустили, и занятия по философии пытаемся делать, а также стараемся привлечь местных исследователей. Хотя в «Смене» теоретически это все тоже есть. Но ведь и практика должна быть. Наша группа молодых художников из 10-15 человек работает целый год, делает выставки и акции.

— Есть ли какой-то отбор в вашу группу? Как он происходит?

Степан: Отбор есть. Хотя бы потому, что наши курсы бесплатные и не хочется тратить время на тех, кому это не нужно. Чтобы попасть в группу, необходимо прислать портфолио и мотивационное письмо — на их основе мы отбираем учеников.

Эльдар: Трудно сказать, на что мы опираемся при отборе. У нас нет каких-то критериев, скорее, по некоторым ощущениям пытаемся понять, нужно это человеку или нет.

Степан: Во многих заявках люди спрашивают нас, получат ли они дипломы по окончанию курса. Участников, настроенных на бюрократическое развитие,  мы сразу отсеиваем. Или иногда человек пишет, что ему просто скучно сидеть дома и хочется чем-то заняться и кажется, что современное искусство — это именно то, что нужно. Это тоже сразу нет.

— А если человек всю жизнь был, например, плотником и вдруг решил, что современное искусство — это действительно то, что ему нужно. Что вы ему ответите?

Степан: Однозначно да, мы сразу же возьмем его. Плотник, который хочет стать художником, что может быть лучше? Это прекрасно.

— Вы работаете только в рамках современного искусства? А если человек хочет научиться академическому рисунку, например?

Эльдар: Вперед в Краснодарское Художественное Училище. Ну или есть специальные курсы, они даже в «Типографии» бывают, но это отдельно от нашей программы для молодых художников. Сейчас в ЦСИ идет серия разнообразных развлекательных мастер-классов, связанных с декоративно-прикладными, живописными и другими техниками.

Степан: Я думаю пойти на курс в «Типографии», который называется «Как делать фотографии и снимать видео на мобильный телефон» (смеется, — прим. Enter). Я хочу научится делать классные видео с эффектами  для «сторис».

Эльдар: В этом курсе еще акцент на то, чтобы видео смогло набрать много лайков.

— В описании вашей выставки есть следующая цитата: «Это горизонтальная платформа, в которой нет привычных социальных отношений — все равны, поэтому появляется возможность для объединения». В чем заключается эстетика взаимодействия и какое место эта идея занимает в вашей жизни?

Степан: Нам кажется важным, чтобы творчество было свободным. Капитализм, с одной стороны, якобы предоставляет такую возможность для творчества, что все могут стать музыкантами, художниками, еще кем-то, но при этом он сильно сужает рамки и делает цикличным этот процесс, повторяющимся. И вот в «Школе 1,5 × 1,5» мы говорим о том, что через творчество можно освободиться. В этой работе главная задача заключается не в том, что нужно все трогать, крутить и вертеть, а в том, что каждый может создать что-то свободное и независимое от стереотипов, штампов и всего остального. Эстетика взаимодействия в нашем случае — это про освобождение творчества.

Эльдар: Также для нас важно создание неких локаций, утопий или замкнутых микромиров. Это, с одной стороны, как история искусства. А с другой, то, что ты можешь существовать там, как в неком пространстве. Для этого в каждом кубе есть точка, в которой, например, можно заваривать и есть «Доширак». Или есть куб, в котором можно спать. Есть рабочее место, где можно рисовать, заниматься коллажированием или место, где можно послушать громкую музыку. Это все в некоторой степени самодостаточные миры. А раз эти миры замкнутые, значит в них можно существовать по другим законам, более свободным.

— А я подумала, что взаимодействие имеется в виду как возможность незнакомых и совершенно разных людей, объединившись, что-то нарисовать, построить, поесть или даже полежать на одной кушетке, что сложно представить в иных жизненных ситуациях.

Степан: Вы правильно все поняли. Такое объединение тоже очень важно. И выставка действительно призывает к общению.

Эльдар: А еще во время открытия я слышал, как кто-то сказал, что можно приходить в темный куб, где громкая музыка играет, чтобы целоваться.

— Какие, на ваш взгляд, основные цели искусства вообще и вашего в частности?

Степан: Самое главное, чтобы к искусству был интерес — каждый новый проект должен приносить для художника открытия.

Эльдар: Сложно говорить о цели, потому что не до конца понятно само понятие искусства. Но каждый художник пытается своими работами дать ему определение.

— Как вы думаете, можно ли считать социально-политическую ангажированность целью искусства?

Эльдар: Некоторые виды современного искусства более политические, некоторые — менее. Но любое искусство, возникающее сейчас, не может хоть каким-нибудь образом не взаимодействовать с политикой и социумом. При этом где-то художник выбирает прямые ходы, как перформанс или акционизм, а где-то — более тонкие. Например, наше искусство не дает четкий алгоритм, как нужно действовать в политической системе в России, оно выстраивает вопросы, чтобы человек, приходящий на наши выставки, задумался о том, что происходит в стране.

Степан: Политика есть в любой работе. Даже если это картина: нужно понимать, в каких условиях она написана, в каких условиях выставляется и так далее. Во всем есть социально-политический подтекст, точно так же, как и в любом политическом действии есть эстетика. Не зря же часто плакаты с митингов выставляют — они тоже обладают эстетической и творческой силой. Поэтому во всем есть эстетика и во всем есть политика.

— Мне кажется, что для вашей группировки этот социально-политический подтекст очень важен.

Степан: Да, конечно важен. Сейчас сложно об этом говорить, ровно так же, как и о целях нашего искусства. Вообще, наша главная задача — освободить творчество. Если все начнут творить и творчески подходить к решению жизненных задач, то все изменится. Условно, плохая власть станет хорошей. Или ее вообще не станет, может быть, если все творческие люди так решат. Вот, например, блокчейн — его уже выдумали и им можно пользоваться. Но голосуем мы на выборах все равно с помощью бумажных бюллетеней, которые легко фальсифицировать. Почему мы не можем подойти к этому вопросу творчески и решить, что Путина мы будем выбирать по блокчейну? (Смеется, — прим. Enter). Если мы все начнем использовать новые технологии, сделаем из наших гаджетов супердатчики или системы, которые, вместо того, чтобы следить за нами, будут нам как-то в жизни помогать, тогда все станет намного лучше. Через свои работы мы как раз пытаемся говорить об этом.

— Кстати, почему вы — «группировка»?

Эльдар: Слово «группировка» вместо слова «группа» позволяет каждому художнику заниматься своим творчеством внутри коллектива. Сейчас в нашей группировке четыре человека: это я (Эльдар Ганеев, — прим. Enter), Степан Субботин, Василий Субботин и Евгений Римкевич.

— Почему для вас важна работа в группе?

Эльдар: Коллективное творчество — это достаточно интересно. В процессе совместного обсуждения всегда может возникнуть что-то новое. Интерпретация идеи, например.

Степан: Нам просто нравится коллективная работа: этот процесс стирает личную, субъективную позицию или она перемешивается с остальным. Дополнять друг друга — это важно.

— Какие отрицательные стороны этого процесса вы можете отметить? Например, у одного из участников есть свой особенный взгляд на идею, но он теряется в процессе общего обсуждения.

Степан: Мы достаточно старая группа, нам будет уже девять лет. Конечно, сложностей много, не всегда работа гладко идет. У каждого из нас есть своя история, к тому же с годами люди меняются. Поэтому мы всегда ищем взаимодействие с другими художниками и время от времени меняем наш состав.

— Как вы распределяете роли между собой в процессе создания произведений?

Степан: Ни за кем не закреплены какие-то определенные обязанности. Все происходит в процессе совместного творчества. Сейчас, к сожалению, много времени уходит на бюрократическую работу. Я ее ненавижу и не понимаю, почему мне приходится ей заниматься.

— Вы бы не хотели заняться авторскими проектами?

Степан: Да, конечно, у каждого из нас есть свои проекты. Это не запрещается. Но у меня давно не было ничего авторского. Вроде бы ты, Эльдар, недавно что-то с выборами делал?

Эльдар: Это шутки все, а не проекты.

— Как можно охарактеризовать ваше творчество с точки зрения стилеобразующих черт?

Степан: Мы не хотим ограничивать себя рамками стиля, и наш проект «Школа 1,5 × 1,5» как раз об этом.

Эльдар: Вот книжка тут на столе лежит, называется «Измы» («…Измы. Как понимать современное искусство» Сэма Филлипса, — прим. Enter). Если какой-то ребенок подойдет и спросит, к каким «измам» группировка «ЗИП» себя относит, то я могу просто перечислить некоторые. Например, инсталляция, тотальная инсталляция, перформанс, графика.

— Расскажите о проблематике своего творчества.

Степан: Протест, творчество, свобода.

Эльдар: Коллективное творчество, среда, общение людей, утопия…

Степан: Все должны мечтать. Думать о будущем. Стремиться что-то изменить уже сейчас.

Эльдар: А еще освобождение творчества и мышления.

— Какой была самая удачная акция с точки зрения попадания вами точно в нужную цель?

Степан: «Школа 1,5 × 1,5». Это очень важный проект для нас здесь и сейчас. Мы видим, как люди с этим взаимодействуют и, нам кажется, что это все работает.

— Ваш акционизм — попытка изменить социально-политическую ситуацию или все-таки пир во время чумы?

Степан: Нам всем очень сложно что-то менять, понимаете. Ни у кого из нас в стране нет такой возможности. Было бы глупо говорить, что мы своими акциями сможем что-то решить.

Эльдар: Единственное, что мы можем поменять — это отношение человека к сложившейся обстановке.

Степан: Наше творчество — это попытка создать свое общество; сделать так, чтобы люди общались друг с другом хотя бы на выставке.

— Одна из ваших целей — привлечение широких масс к современному искусству. Я была на открытии выставки: пришло много людей и все остались в восторге, давно такого не видела. Но, мне кажется, мало кто оценил выставку с точки зрения идеи и ее воплощения, а не как некую вакханалию с бесплатным «Дошираком» и акриловыми красками. Можно ли назвать это настоящим приобщением к искусству?

Эльдар: Возьмем ваш пример: вчера пришел человек, просто поел «Доширак», что-то там сколотил и ничего не понял, потом пошел домой и поспал. А когда проснулся с утра, у него появилось какое-то ощущение, он начал думать о том, что же это все-таки было. Если это человек с ищущим характером, ищущей душой, он придет, к примеру, в книжный магазин, возьмет эти «Измы…» и начнет читать. И не остановится на этом — придет в «Смену» на лекции о современном искусстве и так далее.

Степан: Вот со мной все точно так и было.

Эльдар: Да, началось-то все с того, что Степан вкрутил один шурупчик в палочку на нашей выставке.

Фото: Предоставлены ЦСК «Смена»

18 марта в Центре современной культуры «Смена» прошел лекторий просветительского фонда «Эволюция» в рамках Международной недели мозга. Старший научный сотрудник Института проблем передачи информации РАН, популяризатор науки и член совета «Эволюции» Александр Панчин прочитал новую лекцию «Мозг обманывает себя: от биолокации до общения с духами».

Enter поговорил с Александром о его новой книге «Защита от темных искусств. Путеводитель по миру паранормальных явлений» и о том, что делать при встрече с «демоном», почему в поликлиниках прописывают фуфломицины и как люди могут предвидеть порно из будущего.

---

— Александр, почему вы посвятили свою новую книгу «Защита от темных искусств» заблуждениям, предрассудкам и страхам, связанным с верой в паранормальные явления?

— Эта тема меня интересует достаточно давно. В своей второй научно-популярной лекции «Научные анекдоты» я рассказывал об ошибках мышления и о том, почему люди верят во всякие странные вещи. Существует мнение, что разных заблуждений очень много, и разбирать каждое — непосильная задача. Но ведь гораздо продуктивнее, на мой взгляд, просто сообщить людям несколько принципов, которые смогли бы предостеречь их от каких-то ошибочных и неправильных выводов. Та лекция изначально была инициирована моим впечатлением от того, какими удивительными бывают человеческие заблуждения и желание разобраться в том, откуда это все берется. С тех пор я потихонечку изучал эту тему и рассматривал ее как некое забавное хобби. А потом ситуация в стране стала, как мне кажется, усугубляться. В том смысле, что эти предрассудки стали играть все большую роль в нашем обществе.

— А почему, на ваш взгляд, предрассудки стали играть всю большую роль в жизнях людей?

— Предрассудки проникли в вузы, стали частью образовательных программ. Условно, сейчас детей в школах учат правильно молиться. Вот это меня пугает. Большая часть общества верит в экстрасенсов, медиумов, обращается за помощью к гадалкам. Во многих странах это происходит, по крайней мере, не с поощрения со стороны государства. У нас же оно само тиражирует самые разные заблуждения и мифы. Возможно, скоро наступит такой момент, когда скептики окажутся притесненным меньшинством. И в связи с этим мне захотелось этому мракобесию противостоять и придумать такую книжку, которая могла бы заставить людей изменить свое отношение к разным суевериям и магическим практикам.

— Вы лично встречались лицом к лицу с чем-то паранормальным?

— Как-то в детстве я столкнулся с «демоном», который пришел ко мне во сне и начал меня душить. Такие ощущения вызывает сонный паралич, об этом «демоне» я тоже рассказываю в своей книге. Тогда я стал изучать, что на этот счет думает современная наука, откуда берутся такие кошмары и демоны в них у самых разных народов. Также у меня есть примеры из личного опыта, связанные с ложной памятью: я помню события, которые совершенно точно не происходили. Например, встреча с монстром, который был похож на глазастый подсолнух с клювом. Ложная память объясняется тем, что наши воспоминания не идеальны: что-то может нам присниться, а мы думаем, что видели это наяву. С годами память становится все менее надежным источником информации о прошлых событиях. Особенно если мы долго не обращались к каким-то воспоминаниям, то потом можем их немножко отредактировать в сторону настоящего мироощущения — такова специфика работы головного мозга. Дежавю у меня тоже было. Это совершенно нормальное явление, очень распространенное, связанное с тем, что иногда наш мозг интерпретирует новые события как что-то, что он уже видел, но на самом деле это не так.

— Когда с вами случались все эти вещи, вы уже могли дать им научное объяснение?

— В случае с демоном-душителем — нет. Я еще ничего не знал о сонном параличе. Тогда я очень испугался. Интересно, что сонный паралич у меня был несколько раз, а страшно было только тогда. В последующие разы демон уже не приходил. Я не готов утверждать, что знание остановило его появление, но отсутствие страха совершенно точно можно объяснить тем, что я уже понимал, что именно со мной происходит. Хотя, на самом деле, когда мы спим и не до конца проснулись, очень многие из наших знаний нам недоступны. Мы можем забывать какие-то факты о реальности и не учитывать их, испытывая сонный паралич.

— Может быть, именно этот демон-душитель пробудил в вас интерес к изучению мистического?

— Я не помню, сколько мне тогда было лет, но мистическим я увлекался всегда. Будучи ребенком, я пытался вызвать духов, но они так и не пришли. Детское отношение к таким вещам сильно отличается от взрослого: мозг ребенка более пластичен, у него меньше окончательно сформированных убеждений. Я совершенно точно знаю, что верил в Бога и даже молился, а потом в какой-то момент эта история перестала казаться мне правдоподобной. Может быть, потому что я никогда о Боге не задумывался, а исходил из того, что все кругом в него верят, значит и мне положено.

Знаете, ведь для детей источником информации являются авторитетные люди вокруг них: родители, учителя и другие взрослые. Так получается, что любая идея, с которой знакомишься в детском возрасте, кажется реальной. Например, Дедушка Мороз. Просто в какой-то момент ты начинаешь задумываться, что же все-таки на самом деле реально, а что — нет. Но почему-то у многих вера в Дедушку Мороза отмирает, а идея Бога продолжает жить.

— И тут мы подошли к главному вопросу: так почему же вера в сверхъестественное привлекательна для людей?

— Давайте я дам вам задачку. Бейсбольная бита и мяч в сумме стоят доллар и десять центов. Бейсбольная бита стоит на доллар дороже, чем мяч. Сколько стоит мяч?

— Десять центов?

— Вот вы мгновенно ответили, как и большинство людей, но это неправильный ответ. Мяч стоит пять центов, а бита, соответственно, доллар и пять центов. А почему так происходит? Дело в том, что мы сильно полагаемся на тот ответ, который возникает в голове автоматически, то есть интуитивно. Эта задачка одна из типовых, с помощью которых психологи оценивают склонность к аналитическому мышлению. Люди, которые предпочитают проверить ответ, а не быстро ответить, менее склонны верить в магию. Когда человек сталкивается с каким-то событием, у него возникает догадка, что это произошло по паранормальным причинам. И если он не подвергает сомнению первую версию, то оказывается верующим в это паранормальное. А дальше он ищет подтверждения своим домыслам и находит другие проявления паранормального. Это и есть основной механизм формирования таких взглядов. Но есть масса других факторов и когнитивных ошибок, которые менее универсальны, но лучше объясняют конкретные проявления нашего магического мышления.

— Почему некоторые люди, несмотря на то, что предсказания гадалок, астрологов, шаманов не сбываются, продолжают верить и ищут им оправдание?

— Во-первых, люди склонны искать подтверждения своим взглядам, а не опровергать их. Поэтому даже самое маленькое и частичное совпадение между тем, что нагадали и тем, что на самом деле случилось в жизни, интерпретируется как сильный аргумент в пользу исходного убеждения. А сильные противоречия воспринимаются как нечто несущественное и недостаточное для того, чтобы опровергнуть данный феномен. Вообще, приятные события и совпадения лучше запоминаются, поэтому люди забывают неправильные прогнозы. Понятно, что  несложно быть великим пророком, если сделал кучу предсказаний, из которых все правильные сохранил, а неправильные — сжег.

Во-вторых, опять же, люди не относятся к собственным идеям критически — вот где аукается низкая склонность к аналитическому мышлению. В-третьих, та же астрология — достаточно древняя традиция, в которой сформировались специальные уловки, способствующие тому, чтобы люди в нее верили. Как правило, астрологи дают широко интерпретируемые утверждения. Например, если я сейчас у вас спрошу, означает ли для вас что-то переезд, вы точно сможете вспомнить нечто такое из последних событий вашей жизни. И тут уже у астролога в ход пойдет апофения — поиск закономерностей в случайных или бессмысленных данных. Что такое натальная карта? Это огромное количество разных планет, которые как-то расположены в момент рождения человека. И ведь можно совершенно по-разному трактовать их и выискивать там какие-то паттерны и закономерности. В астрологии нет четких правил, которые всегда должны соблюдаться при интерпретации натальной карты, и все это делает ее такой привлекательной для многих.

— С чем связана установка людей отыскать в любых предсказаниях совпадения со своей жизнью? Например, когда я читаю гороскоп, постоянно почему-то хочу сказать: «Ого, надо же, это все про меня!»

— Смотрели фильм про Финеаса Барнума «Величайший шоумен»? Вот как раз в честь этого знаменитого шоумена назвали психологический эффект — эффект Барнума-Форера или, иначе говоря, эффект субъективного подтверждения. Психолог Форер попросил своих студентов пройти психологический тест, а после этого им якобы на основании результатов теста выдали описания их личности. В действительности он взял кусочек из газетного гороскопа и раздал студентам один и тот же текст. И, представляете, все они узнали в этом тексте именно себя. Такой вот эмпирический факт, демонстрирующий, что люди склонны интерпретировать достаточно общие утверждения, как нечто сказанное именно про них. Может быть, это связано с тем, что люди достаточно эгоцентричны и думают о себе больше, чем об окружающих.

— Есть ли какие-то положительные стороны этих заблуждений?

— Говорят, что несуществующие методы воздействия на человека лечат от несуществующих заболеваний. Если человек винит в своей депрессии порчу или проклятие, то только великий шаман сможет помочь ему. Но, мне кажется, тут проще как-то с самого начала не верить в порчу — тогда никакая помощь мага не потребуется. Я не думаю, что есть польза от заблуждений, но само возникновение ошибок мышления — это побочный продукт эволюции. Людям, в принципе, полезно строить ассоциации и выискивать закономерности. Но если наш мозг будет всюду искать эти самые закономерности, то неизбежно найдет там, где их на самом деле нет. А еще, если одно событие идет за другим, то первое начинают считать причиной второго. Это, в принципе, неплохая гипотеза, но не всегда верная.

— Александр, вы состоите в совете при Премии имени Гарри Гудини, где развенчиваете мифы о существовании сверхспособностей у людей. Встретился ли вам хоть один участник, в способности которого вы готовы были поверить хотя бы на мгновение?

— У нас была паранойя, что, возможно, мы не предусмотрели какой-то способ, которым нас могли бы обмануть. Хоть мы и стараемся принять все условия для того, чтобы этого не случилось, но, как критически мыслящие люди, понимаем, что всех можно надуть. При этом каждый раз, когда наши заявители начинают делать то, что они делают, все сомнения сразу же отпадают. Все это всегда примерно одинаково выглядит: заявители обычно выполняют все стереотипы, которые у нас есть о колдунах или магах. Но все они действительно искренне верят в то, что у них есть некоторые способности. Эти люди — не мошенники. Единственное, было забавно, когда к нам пришел хипстер, начитавшийся научпопа и интересующийся наукой. Он не прошел испытание, но сказал, что, возможно, потом еще попробует.

— Отказался ли кто-то от своих взглядов после вашей проверки?

— Мы не отслеживали судьбы людей после проверки. Сразу никто не отказался, но этого мы и не ждем. Как правило, такие метаморфозы если и происходят, то со временем, когда люди начинают переосмысливать свои взгляды. Но в моем личном опыте такие примеры есть. Я общался с астрологом: она попросила меня провести для нее проверку, которую она не прошла. Сначала она подумала, что, возможно, ошиблась во время проверки, но через некоторое время стала скептиком. Да и мне довольно часто пишут люди, что под воздействием моих лекций или научно-популярной литературы изменили свои взгляды.

— Хоть вы и говорите, что не ждете, что кто-то откажется от своих взглядов после Премии Гудини, тем не менее, сами являетесь ученым-просветителем, популяризатором науки и «борцом с мракобесием». Получается, вы допускаете, что все-таки возможно переубедить глубоко убежденного человека?

— В большей степени научно-популярная деятельность направлена, скорее, на людей сомневающихся, которые еще не решили к какой точке зрения им примкнуть. Но вообще, хотелось бы, конечно, влиять на людей убежденных. Это задача сложная, часто недостижимая. Моя новая книга — как раз такая попытка, не знаю, удачной она окажется или нет. Это своего рода бытовой эксперимент без специальной контрольной группы. Во-первых, эта книжка внешне вполне сойдет за учебник магии. А во-вторых, сначала она содержит описание общих когнитивных искажений, а потом уже их разоблачение. Посмотрим, удастся ли мне обмануть сторонников магии таким образом, чтобы они хотя бы взяли книгу в руки.

— С мистическим более-менее разобрались, теперь перейдем к другим темам ваших исследований. В одном из своих интервью вы говорили о «скрытой гомеопатии» и привели в качестве примеров такие препараты как «Анаферон», «Эргоферон» и «Импаза». Как так вышло, что эти препараты повсеместно назначают врачи в государственных поликлиниках?

— Это как раз индикатор того, что у нас есть системная проблема на уровне государства в плане заблуждений. То, что продукция компании «Материа Медика» является гомеопатией можно сказать с такой же уверенностью как то, что бананы съедобны. Это история о том, как коммерческая компания может достаточно легко в России зарегистрировать в качестве лекарственного препарата нечто, что даже не обладает активным веществом.

Интересно, что разработчики этих препаратов умудрились обмануть не только наш Минздрав, но и некоторые научные журналы. Мы с коллегами из Комиссии по борьбе с лженаукой в качестве хобби как раз занимаемся тем, что читаем эти статьи и смеемся над написанными глупостями. Медицине нужны новые подходы к критериям того, что можно считать лекарственным препаратом, а что нет. Если компании, производящие фуфломицины (лекарства, не прошедшие проверку; препараты, польза которых не доказана, — прим. Enter), добиваются больших доходов, то получают возможность лоббировать свои интересы. Они создают для себя условия, в которых легко процветать всякому шарлатанству.

— Какие ошибки вы еще нашли в последнее время в научных областях?

— Профессор Корнеллского университета Дэрил Бем несколько лет назад опубликовал статью, в которой утверждал, что люди могут предвидеть будущее, в частности порнографию из будущего. Он провел эксперимент: людям необходимо было выбрать один из двух экранов, скрытых ширмами. В это же время свой выбор осуществлял и компьютер с помощью генератора случайных чисел. Если выбор обоих испытуемых совпадал, человеку показывали видео эротического содержания.

Совпадение происходило чаще, чем этого следовало бы ожидать: не в 50% случаев, как это нужно, а даже в 53%. Но выборка была довольно большая, поэтому согласно некоторым критериям в статистике, этого было достаточно для того, чтобы считать гипотезу обоснованной, но дальше она не подтвердилась в независимых проверках. И тут дело скорее не в том, что люди предвидят будущее, а в том, что стандарты доказательств в некоторых науках достаточно мягкие и позволяют проникать ложноположительным результатам.

— Что вы думаете об альтернативных методах экспресс-диагностики организма: сканировании ауры, гемосканировании, биорезонансной диагностике и так далее?

— Это пример того, как заблуждения кристаллизуются: люди поверили в одно, а потом начинают верить и в другое. Все это — полная ерунда. Давайте я посоветую книгу «Пациент Разумный. Ловушки “врачебной” диагностики, о которых должен знать каждый» Алексея Водовозова о псевдодиагностических методах, популярных в России. Про биорезонанс там есть смешная история о том, как они с помощью своих приборчиков намерили кучу заболеваний у колбасы. А по результатам гемосканирования «диагносты» пытались выдать антенну комара за паразита, хотя антенна намного толще капилляра и не могла попасть на стекло из организма пациента.

— Перейдем к ГМО. Есть теория: несмотря на доказанность безопасности ГМО, лучше избегать этих продуктов, так как есть вероятность того, что некоторые негативные эффекты, отсутствующие на сегодняшний день, могут проявиться в будущем. Что вы скажете об этом?

— Могу привести два контраргумента. Первый — тогда нужно избегать не только ГМО, но и любого другого достижения НТП: сотового телефона, беспроводного излучения, всех лекарств и так далее. Мало ли что. Второй — с точки зрения биологии каждый организм, который произошел из другого организма, имеет новые мутации и их последствия. ГМО в этом смысле тоже не хуже, а даже лучше, потому что мы знаем, какие мутации были получены. А из предложенной логики получается, что нужно вообще отказаться от еды. Но есть компромисс, который заключается в том, что согласно стандартам СанПин, любой продукт, будь то ГМО или нет, должен обладать определенным качеством. В нем не должно быть известных токсичных соединений, от него не должны помирать цыплята и мышки в лаборатории. В первом поколении (смеется, — прим. Enter).

— Тогда почему ГМО выделяют в отдельную категорию?

— Была проведена большая антипиар-кампания, распространившая раздутые страшилки. С одной стороны, любые страшилки легко распространяются в обществе и подхватываются журналистами. Ужасы легко тиражируются и поэтому, если хотите словить хайпа, то опубликуйте какую-нибудь страшилку о том, что вещество Х всех убивает, ученые это доказали. Ну, а дальше убедитесь в том, что все это побежит по интернетам.

С другой стороны, есть и чистая заинтересованность: после того, как вышла одна из статей про вред ГМО, крупная компания, производящая и продающая продукты питания, запустила рекламную кампанию своей органической продукции. Наверное, так случайно совпало.

— Как вы думаете, есть ли у науки отрицательные стороны? Существует точка зрения, что именно НТП привел человечество к кризису, апофеозом которого стали многие катастрофы прошлого века.

— Я с этим не согласен. Наука, скорее, наоборот является двигателем гуманизма. Люди научились жить дольше, быть сытыми, появилось развитое здравоохранение и медицина. Теперь можно задуматься не о выживании, а о каких-то интеллектуальных вещах. Благодаря НТП все больше людей могут размышлять о том, как устроена вселенная, могут позволить себе образование, интеллектуальный досуг. А некоторые сторонники традиционных взглядов, пластичность мозга которых не позволяет принимать что-то новое, беспокоятся за свой быт. Они понимают, что не смогут приспособиться к новым условиям и поэтому хотят, чтобы все было так, как раньше. А еще с возрастом у людей ухудшается самочувствие из-за старения и поэтому им начинает казаться, что раньше было лучше.

— А если в науке случаются кризисные ситуации, кто должен нести за это ответственность? Должен ли был, например, Эрнест Резерфорд задуматься о том, что его исследование может вылиться когда-нибудь в трагедию Хиросимы и Нагасаки?

— Сколько мировых войн случилось после того, как появилась атомная бомба? И были ли реальные применения бомб на людях после этого случая? Сейчас жить в какой-то степени стало безопаснее. У ученых есть задача исследовать то, как устроен мир. И его ответственность в том, чтобы достоверно излагать результаты своих исследований. Но есть и общечеловеческие ценности, например, ценность самой жизни. И это тоже я пытаюсь ненавязчиво распространять.

— Как вы считаете, может ли человечество быть морально не готовым к некоторым научным открытиям, например, к клонированию?

— Если технология клонирования будет доведена до ума, в ней нет ничего страшного. Единственное, есть опасение, что некоторые люди в силу суеверий могут решить, что клон не обладает некоторым свойством, которое, по их мнению, есть у обычных людей. Свойством «души». Это как раз обыгрывается в произведении «Не отпускай меня» Исигуро. В таком обществе клонирование может привести к страшным последствиям. Но, опять же, виновата в данном случае не технология, а ошибочные взгляды некоторых людей.

В рамках Международной недели мозга, проходящей по всему миру ежегодно с 1996 года, просветительский фонд «Эволюция» с 12 по 18 марта 2018 года организовал лекции Александра Панчина и Ирины Якутенко в четырех городах: Ульяновске, Нижнем Новгороде, Самаре и Казани.

Фото: Предоставлены ЦСК «Смена»

17 марта этого года легендарному артисту балета Рудольфу Нурееву исполнилось бы 80 лет. В 2017-м британский режиссер Рэйф Файнс решил воплотить в реальность свою давнюю мечту и снять фильм «Белая ворона» по книге Джули Каваны «Рудольф Нуреев: Жизнь». Картина охватывает не всю жизнь Нуреева, а лишь ту часть, где артист балета, несмотря на все запреты, сбегает в Париж из СССР. На экраны фильм выйдет в конце 2018 года.

Enter поговорил с исполнителем главной роли Олегом Ивенко, премьером балетной труппы Татарского театра им. Мусы Джалиля, о том, почему он остался работать в России, чего хотел Рудольф Нуреев и как можно приблизить классическое искусство к людям с помощью фестиваля.

---

— Вы помните момент, когда осознали, что балет станет делом вашей жизни?

— Понимание этого приходит не сразу. На балет меня отвели родители еще в детстве. Я был очень энергичным и неспокойным ребенком. Моя мама не могла уследить за мной даже на детских площадках: стоило ей отвернуться на секунду, а я уже куда-то убежал или залез на дерево. Мои родители никак не связаны с балетом, так они решили направить мою разрушительную энергию на созидание.

— А вы сами будучи ребенком, как восприняли это родительское решение?

— Положительно, мне нравилась любая активная и энергичная деятельность. Как-то мы с родителями ходили балет, по-моему, это был «Белоснежка и семь гномов». Мне очень понравилось, как артисты танцевали и я воскликнул: «Мама, давай пойдем на балет! Я хочу танцевать так же!». Тогда я совершенно случайно с первой попытки поступил к лучшему педагогу, к которому ученики пытаются попасть годами. Я думаю, что это было не просто так. Мы с родителями верим, что все-таки что-то или кто-то мне в жизни помогает.

— Когда вы решили, что балет станет для вас профессией, чего вы хотели достичь: славы, денег или чего-то другого?

— Так как я сам по себе лидер, а еще и Лев по гороскопу, я всегда хотел быть впереди всех и во всем. Я оставался по вечерам один в зале и упорно работал над собой, оттачивал мастерство. Был у меня и пример для подражания — танцовщик Иван Васильев. Я смотрел видеозаписи с его выступлений и удивлялся этой бешеной энергетике, старался учиться у него. Мой характер помогал мне двигаться в нужном направлении, идти вперед и не останавливаться. Еще со времен учебы в Харьковской хореографической школе я понял, что остановка означает смерть.

— В прошлом году вы получили главную роль в фильме Рэйфа Файнса «Белая ворона», обойдя пять-шесть претендентов. Как вы думаете, почему выбрали именно вас?

— Честно? Не знаю, серьезно. Вообще, я не ставил перед собой цель добиться этой роли во что бы то ни стало. Я понимал, что у меня есть шанс, какого больше, возможно, не будет. И тогда я просто сделал все, что смог: учил английский, репетировал пробные сцены, искал внутри себя отклик этого самого Рудика (Рудольфа Нуреева, — прим. Enter). Я просто сказал себе: «Сделай по максимуму, а дальше, как выйдет». Ну, вот так и вышло.

— В фильме также снялся известный танцовщик Сергей Полунин, которого называют «Нуреевым нашего времени». Почему же не он получил эту роль?

— Он играет Юрия Соловьева. Так решил режиссер.

— Что вас роднит с вашим героем, а в чем вы с ним диаметрально противоположны?

— Роднит стремление двигаться вперед, желание открывать новые горизонты, не стоять на одном месте. Противоположны мы, конечно же, в сексуальной ориентации и характерах. Хотя теперь я уже многое перенял из характера Рудика, стал более строгим и, наконец, четко понял, чего хочу. Эта роль меня изменила. Но все-таки Нуреев был намного жестче, чем я.

— Удалось ли вам прочувствовать образ своего героя?

— Думаю, да. Для того чтобы вжиться в роль, я досконально изучил биографию Рудольфа Нуреева, его внутренний мир. И сейчас я отлично понимаю его: его поступки, отношение к людям, чего именно он хотел. Во многом это произошло благодаря помощи режиссера. Обучение актерскому мастерству самим Рэйфом Файнсом — вот что я называю «правильным стартом».

— И чего же хотел Рудольф Нуреев?

— Он хотел свободы. Свободы от рамок, которыми его ограничивали в СССР. На данный момент мне тоже это близко: для артиста важно быть свободным, иначе он не сможет творить. Рамки всегда закрепощают и мешают развитию.

— Расскажите, каково это — быть Рудольфом Нуреевым: маленьким мальчиком из Уфы, осознавшим, что весь мир сходит по нему с ума?

— Это тяжело, очень. Нужно постоянно держать себя в руках, контролировать, чтобы тебя не занесло. Такая сумасшедшая слава может вскружить голову каждому. Требуется много усилий, чтобы поставить себя на место и развиваться дальше, а не просто купаться в славе, пока тебя не забудут.

— Испытывали ли вы сами подобные ощущения?

— Нет. Пока. Но я стремлюсь к этому. Мне кажется, каждый танцовщик должен стремиться к такому. А если ему это не нужно, то он немного не боец.

— В одном из своих интервью вы признавались, что являетесь капризным учеником. А с Рэйфом Файнсом тоже капризничали?

— Да, я капризный ученик (смеется, — прим. Enter) и очень требовательный, в первую очередь к себе. В работе с Рэйфом Файнсом это пошло мне только на пользу. Я очень хорошо понимаю, что, когда с тобой работает такой мэтр, с тебя двойной спрос. Я знаю, что все ученики ГИТИСа и многие знаменитые актеры мне завидуют. Мне доводилось видеть эти завистливые и злобные взгляды. Поэтому я должен оправдать все возложенные на меня надежды и не упасть в грязь лицом. Но, как и всегда, я выкладываюсь по максимуму. И без доли сомнения могу сказать, что быть актером мне нравится не меньше, чем танцовщиком. Я планирую продолжить свою актерскую карьеру.

— А что же все-таки сложнее?

― Сложнее танцевать балет — тут без вопросов. Нужно постоянно держать свое тело в порядке, знать его баланс, всегда быть готовым к изнурительным тренировкам. С годами наши тела сильно от этого изнашиваются. А актерская игра ― это эмоции, которые ты мастерски прячешь в себе до крика: «Мотор!». И в тот момент — бац! — ты должен резко включиться. В балете же выразить чувства полноценно и естественно сложнее, потому что у тебя есть строгие нормы, придерживаясь которых ты должен сделать ту или иную позу.

— В 2016 году вы основали авторскую школу-студию Ballet Room, чтобы приблизить балетное искусство к широкой аудитории. Почему это для вас так важно?

— На данный момент искусство в жизни людей отходит на третий-четвертый план. В наше время все озабочены карьерой, финансами и личной жизнью. Естественно, без этих вещей никуда, но раньше вдохновлялись и искусством. Сегодня люди ходят на балет не из-за своих духовных потребностей, а просто потому, что это модно. Ведь можно надеть самое красивое платье или смокинг и наделать кучу фото в Инстаграм в роскошном зале театра. Я хочу приблизить этих людей к сущности балета, дать им возможность поработать с профессионалами и понять, что же это такое изнутри. И, конечно же, хочу помочь детям развиваться профессионально как будущим танцовщикам.

Кстати, с этой же целью мы сейчас готовим фестиваль #StagePlatforma. Главным событием станет большой концерт современной хореографии, который состоится 22 апреля в 17:00 на сцене Дома Актера им. Марселя Салимжанова. В рамках концерта мои коллеги по цеху выступят с номерами современной хореографии. «Рабочую» программу фестиваля составит большое количество мастер-классов и тренингов по разным видам пластических искусств, фитнеса и сценических практик.

— А почему, по-вашему, культурный отдых, например, посещение оперы или балета, становится все менее популярным в среде молодежи?

— Во-первых, время не стоит на месте, оно движется вперед. Все-таки опера и балет — изобретение достаточно старомодное. На смену им пришли новые развлечения. Во-вторых, такой отдых не для каждого. Есть люди, кому это нравится и кому — нет. Кто-то близок к искусству, кто-то к науке, а кто-то к чему-то еще.

— А как вы сами проводите свое свободное время? Когда в последний раз ходили на оперу или в театр?

— На оперу я как-то ходил, поспал там немного (смеется, — прим. Enter). Я понял, что опера — это то, до чего нужно дорасти. У балета же, к примеру, есть постановки для разной аудитории.

Сейчас я увлекся кинематографом. Потому что понимаю внутреннюю кухню, знаю, как тот или иной фильм снимали, как искали ракурс. Я каждый день смотрю примерно по два фильма, разбираю игру актеров. Мне нравится как играют Рэйф Файнс, Джонни Депп, Леонардо Ди Каприо, Крис Пратт, Дженнифер Лоуренс. Она, кстати, тоже профессионально не училась актерскому мастерству, а просто играет так, как чувствует. Иногда перебарщивает, но кто из нас так не делает. В кинотеатре я посмотрел последний раз «50 оттенков свободы». А дома — «Сокровище нации» и «Пассажиры».

А вот в театр в Казани я ни разу не ходил. Как-то не получается: или сложный график или по состоянию здоровья не могу пойти. Вообще, я приверженец активного отдыха. Обожаю стрелять из арбалета, лука, пистолета. Но со своей девушкой могу сходить, например, в кальянную или кафе. Хотя где-то посидеть, поболтать, чай попить — это все не для меня. Если я сижу и пью чай, то это не отдых, а, скорее, деловая беседа. Помимо стрельбы, мне нравится картинг, гонки. Но вот что-то по типу лыж или сноуборда я избегаю из-за профессии — боюсь травмироваться. Меня постоянно зовут на «Свиягу», но я отказываюсь, даже если это просто катание на «ватрушках».

Фото: Анастасия Шаронова

Трое друзей, пять городов Европы, одна неделя и 24 банки Red Bull вместо наличных денег, банковской карты и мобильного телефона — больше походит на сиквел «Евротура», чем на что-либо еще. Но нет, это соревнование Red Bull Can You Make It.

Enter при поддержке Red Bull поговорил с казанской командой «35/15» и узнал, чем примечателен контест и как студентам из столицы Татарстана удалось обменять энергетик на номер в пятизвездочном отеле в Штутгарте.

Видео команды «35/15» для Red Bull Can You Make It? 2016

Регистрация заявок на Red Bull Can You Make It? 2018 открыта на сайте до 14 февраля 2018 года. К участию в соревнованиях допускаются студенты, достигшие восемнадцатилетнего возраста.

Материал подготовлен при поддержке

9 и 10 декабря гости Зимнего книжного фестиваля собрались в здании обновленного Центра современной культуры, чтобы приобрести литературу от независимых издательств России без наценки. Помимо книжной ярмарки программа мероприятия по традиции включала в себя лекции известных деятелей науки и культуры, а для юных посетителей были организованы развивающие мастер-классы.

---

Книжный фестиваль напоминает мне Великий шелковый путь: торговцы проходят через наш город и обогащают новой культурой — культурой чтения. Вообще, я считаю, что это мероприятие должен обязательно посетить каждый казанец. Это как культурная гражданская повинность. Огорчить может только то, что здесь так много книг и так много денег хочется на них потратить (смеется — прим. Enter). Я успел подойти только к первому столику — и уже нашел три книги, которые планирую приобрести: «Эйзенштейн на бумаге. Графические работы мастера кино» Наума Клеймана, «…Измы. Как понимать современное искусство» Сэма Филлипса и «Искусство перформанса: от футуризма до наших дней» Роузли Голдберг. Некоторые из этих книг я уже покупал в качестве подарков друзьям, а теперь очередь дошла и до меня.

За все года проведения фестиваля не было ни разу, чтобы я ушел «пустой». Я считаю, что раз уж пришел, то возьми и купи книгу. Ведь и ребята [представители издательств] надеются, да и вообще это отличный повод. К сожалению, мы все реже читаем печатные книги. И я в том числе. А это большая трагедия, поскольку в таком чтении, мне кажется, есть определенная магия.

Я посещаю книжный фестиваль регулярно уже два года. Мне нравится разнообразие издательств. Приятно, что здесь можно найти книги, которые я приобретаю только в Москве. В Казани с ассортиментом намного хуже, чем в столице, даже в самом книжном «Смены» не все можно найти. Сейчас я приобрела книгу издательства «Новое литературное обозрение» Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не кончилось» про историю Советского Союза. Мне давно ее рекомендовали, но это издание невозможно было найти нигде. Теперь же его уже можно вычеркнуть из моего списка желанных книг.

Кстати, зачастую именно на лекциях в «Смене» я слышу упоминания о книгах, и записываю их названия. Кроме этого, список пополняется названиями, взятыми из различных «топов книг» в специальных материалах СМИ. В прошлом году я разговорилась с девочкой из издательства «АРТ» и, отступив от своего списка, купила очень крутой графический роман, который мне безумно понравился. Хотя спонтанные покупки я делаю нечасто. Например, красивая обложка точно не заставит меня повестись на книгу. Раньше я судила по обложке, как и при выборе вина, например. Но, если с вином это иногда прокатывало, то с книгами — никогда.

На книжную ярмарку я пришел уже в четвертый или в пятый раз. Но, насколько я помню, раньше вход всегда был бесплатный, а теперь нужно платить. Хотя, с другой стороны, за такое мероприятие денег не жалко и, я думаю, полезно поддержать центр. К тому же, радуют цены на книги и большой ассортимент. Но, тем не менее, не всю продукцию получилось увидеть. Например, я уже третий год ищу на фестивале биографию Лимонова Эмманюэля Каррера и еще ни разу не смог ее найти.

Обычно я покупаю книжки про марксизм, революционные теории и прочее, а в этом году решил отойти от прежнего курса и взять что-то для общего развития. Например, «Воля и самоконтроль» Ирины Якутенко — это о том, как мозги работают. Еще «Эволюция сексуального влечения. Стратегии поиска партнеров» Дэвида Басса — тоже очень интересная вещь. О! И самая моя спонтанная покупка — «Что рассказал мне Тото» Барона Корво. Мне просто очень понравилось имя автора и обложка такая прелестная. Да и вообще у KOLONNA Publications очень красивое оформление книг — их хочется в первые ряды на книжных полках ставить. Также я смотрел здесь винил, думаю что-нибудь прикупить себе сегодня. Только надо дождаться друга и занять у него денег.

Помимо покупки литературы, фестиваль ценен для меня потому, что здесь можно встретить достойного собеседника. К примеру, в прошлом году я разговорился с представителем издательства Ad Marginem про культурный марксизм — было очень приятно послушать знающего человека. Я многое для себя почерпнул, ведь в повседневной жизни с экспертами в интересных тебе областях сталкиваешься не так часто, как хотелось бы.

На этот фестиваль я пришла с определенной целью: выбрать подарки к Новому Году для моей старшей сестры и ее деток. Я считаю, что книга — самый ценный подарок из всех возможных. Поскольку она всегда подбирается индивидуально и демонстрирует искреннее внимание и заботу дарящего. Я приобрела «Психологию взросления. Развитие индивидуальности в семье и обществе» Валерия Ильина. Эта книга о взрослении, об обретении человеком самого себя в современной семье и обществе, о влиянии родителей на этот процесс. Мой племянник сейчас как раз переступает черту детства и подросткового возраста, и, я надеюсь, эта книга поможет пережить ему этот бурный период жизни благополучно. Я очень люблю литературу по психологии и забочусь о психоэмоциональном состоянии близких.

Еще я не смогла пройти мимо «Вороны и ее родственников». Эта книга орнитолога Владимира Бабенко о птичьем семействе врановых пестрит изумительными иллюстрациями, и, я уверена, что она будет оценена по достоинству моей маленькой племянницей.

Несколько лет я планировала попасть на этот фестиваль, но информация о нем и сроках проведения каждый раз проходила мимо меня. И вот наконец мне удалось до сюда добраться, но дела отложить не получилось, поэтому я сильно ограничена во времени. Я успела купить «Искусство видеть» Джона Бергера и «Дети смотрителей слонов» Питера Хега.

Вообще, у меня есть цель найти по одной самой интересной книге из нескольких тематик — бизнеса, художественной литературы, искусства и науки — для меня важно всестороннее развитие. Например, я очень далека от науки, и мне интересно прочесть что-нибудь, что было бы написано интересно и доступным языком. Сейчас я как раз нахожусь в процессе поиска такой книги. К сожалению, никто из продавцов до сих пор не помог мне советом — приходится искать самой. Было бы намного удобнее, если бы книги были как-то разграничены по тематикам, как в книжных магазинах. А еще меня сильно смущает отсутствие возможности оплаты картой, ведь сейчас мало кто носит с собой деньги. Я, например, хочу много чего купить, но у меня недостаточно налички.

Лилия: Мы пришли в «Смену», чтобы весело и с пользой провести выходные всей семьей — атмосфера невероятная. Здорово, что в Казани есть такое пространство, где в одном месте сконцентрированы все интересные и новые книги. Не нужно ездить по всему городу и искать. Сейчас мы смотрим детскую литературу, чтобы приобщить Айлин к культуре чтения и научить тому, как выбирать книги.

Мы никогда не составляем списки планируемых покупок — так интереснее. Но за определенными издательствами следим в интернете и примерно знаем, что можно у них посмотреть. Например, у издательства «Манн, Иванов и Фербер» мы уже купили «Природу над землей и под землей» Анн-Софи Боманн — наша дочь обожает такую литературу. Причем для нее мы покупаем книги, которые рассчитаны на старший возраст, где текст довольно длинный и не совсем примитивный. Айлин предпочитает книги, где есть какое-то действие, движение. В последнее время ей особенно нравится серия «Элмер, слон в клеточку» издательства «Самокат».

Я только что пришла, но уже приобрела парочку книг — и это только начало. У меня есть подготовленный топ-лист, в котором самая главная книга — Дэвид Хокни и Мартин Гейфорд «История картин: от пещеры до компьютерного экрана». Это беседа об истории восприятия, попытка ее самостоятельного осмысления. Дэвид Хокни очень интересно мыслит. Летом был прекрасный фестиваль британского документального кино, где показали его фильм, и с тех пор я отношусь к его творчеству с еще большим интересом. Мне уже подсказали, что эта книга есть в зале на втором этаже, скоро туда и отправлюсь.

Вообще в «Смене» я бываю часто и считаю, что здесь самый крутой книжный в Казани. В чем в чем, а в книгах я разбираюсь. У меня дома очень большая библиотека, а здесь я могу найти для нее все самое интересное. Художественную литературу я обычно выбираю, опираясь на рецензии и советы литературоведа, которому доверяю, а при выборе профессиональной — ориентируюсь на свой читательский опыт. Хотя спонтанную покупку я тоже могу совершить, обычно это бывает с художественной литературой: открываю роман в магазине и с первых страниц не могу от него оторваться. Так, например, я открыла для себя Воннегута.

Шамиль: Я преподаватель в КазГУКИ. Среди преподаваемых мной дисциплин есть предмет «Книжная графика», поэтому мне очень интересны тенденции оформления книги. На этой ярмарке я как раз изучаю их и покупаю книги для примеров студентам, чтобы можно было показать наглядно.

Розалия: Изначально мы искали профессиональную литературу по дизайну, но здесь такой мало. Поэтому мы начали скупать все книги, которые так или иначе связаны с этой темой, хотя бы своим внешним видом: с интересной росписью, шрифтом или иллюстрациями. Сейчас мы оккупировали стенд по иранской литературе, потому что большинство книг красиво оформлены. Мы приобрели практически всю серию.

Шамиль: Из минусов хотелось бы отметить плохое анонсирование мероприятия в СМИ. Мы, например, вообще только сегодня ночью чисто случайно увидели информацию на Facebook. Было бы здорово, если бы приглашения на фестиваль рассылались в вузы и школы. Я бы с удовольствием позвал многих своих студентов. А вообще, нам очень нравится в «Смене», тут такая творческая тусовка: архитекторы, музыканты, художники. Очень удобно обмениваться творческим опытом. Еще мы планировали посетить образовательную программу, но интересующие нас лекции были отменены, потому что спикеры не смогли приехать.

Я здесь недавно, пока просто брожу по залам и приглядываюсь. На фестиваль я пришла впервые, раньше только слышала рассказы от друзей. Я хочу найти какую-нибудь эксклюзивную литературу, которая не продается в обычных магазинах. Да и вообще, мне интересны такие массовые культурные мероприятия в городе. Их не особо много и мне хочется быть частью каждого.

Сейчас я планирую отыскать стенд, где представлены книги по искусству. Я заранее не наметила для себя каких-то определенных авторов, книг или издательств. Просто хочу спокойно погулять по залам, посмотреть все подряд. А еще я не прочь завести здесь новые знакомства с людьми, которые разделяют мои интересы. Возможно, они как раз смогут посоветовать мне какую-нибудь интересную книгу.

Я здесь для того, чтобы купить книги по юриспруденции. Она имеет свойство часто меняться, а хороший юрист должен тщательно следить за этим. Издательство «РАНХиГС», издательство европейского университета, издательство ВШЭ привозят пилотные книги, монографии, которые как раз заряжают новую волну философии и теории права. В прошлом году на фестивале я приобрел книгу «Современные теории и различия русского нормативизма», которая значительно помогла мне в профессиональной и научной деятельности. В ней я нашел много исследований, которые серьезно меня заинтересовали и теперь я продолжаю заниматься изучением данной темы.

Книжный фестиваль невероятно важен не только для участников и гостей, но и для развития малого литературного сегмента в целом. Надо понимать, что в России существуют как крупные издательства, так и небольшие. Последние так же выпускают интересные вещи, но из-за обилия успешных и хорошо развитых книгоиздательских компаний не могут выйти на рынок. Поэтому многие потребители о них даже и не знают, а такой формат фестиваля как раз решает эту проблему.

Фото: Анастасия Шаронова

21 октября в резиденции «Штаб» выступила Юлия Выдолоб, шеф-редактор независимого издания о моде, красоте и современной культуре The Blueprint. На примере него и других актуальных российских и западных медиа спикер рассказала о том, как говорить о моде тогда, когда ее и так слишком много.

Enter поговорил с Юлией и узнал, в каком состоянии находится fashion-журналистика в России, почему все вдруг переоделись в Thrasher, Vans, Stone Island и как относиться к тому, что Филипп Киркоров купил себе Louis Vuitton x Supreme.

---

— Юлия, скажите, есть ли сейчас в России качественная fashion-журналистика? И какими именами и изданиями она представлена?

— Да, конечно, она есть. Без ложной скромности  хочу отметить наше издание The Blueprint. Мы как раз стараемся писать о моде нейтрально, взвешенно и интересно.

Из имен уместно упомянуть моих бывших коллег: Катю Федорову, а также Настю Полетаеву, которая сейчас работает шеф-редактором сайта российского L’Officiel. Лену Стафьеву и Марину Прохорову из «КоммерсантЪ Weekend», Ольгу Михайловскую, которая много лет писала в журнал Vogue. Неплохие материалы иногда выпускают Wonderzine и Büro. Может быть, не так часто, как хотелось бы, но за ними тоже стоит следить.

— С чего началась история российской fashion-журналистики?

— Fashion-журналистика в России появилась вместе с первыми глянцевыми изданиями о моде. Не могу не отметить журнал «Афиша». Несмотря на то, что это не fashion-издание, там была достаточно сильная рубрика о моде и вещах, во многом повлиявшая на тот язык, которым сейчас пользуются русскоязычные fashion-журналисты.

— По-вашему, fashion-журналистика в нашей стране — это некое целостное явление или все-таки журналистика конкретных имен?

— Я не думаю, что где-нибудь это может быть целостным явлением. Интерпретация fashion-журналистики всегда зависит от издания и авторов. Может быть такое, что автор одного издания готовит материал для другого и, тем самым, привносит туда какие-то новые собственные интонации. Наверно, здесь не стоит искать какую-то целостность. Это очень сложноустроенная сфера.

— По словам Ильи Куснировича (сын главы группы Bosco di Ciliegi, управляющий магазином «Секция» в ГУМе, — прим. Enter), когда он изучал за границей fashion-маркетинг, то обратил внимание на глобальный интерес к российской моде. Но, тем не менее, в России отечественные дизайнеры остаются малопредставленными. Почему так происходит?

— Это связано с тем, что наше государство не сильно интересуется модой, поскольку эта сфера не очень доходная. Это не нефтяная индустрия и не тяжелая промышленность — до моды попросту не доходят руки. В то время, как государственная поддержка модной индустрии есть во многих странах: в США, во Франции, в Италии. Из-за того, что у нас этой поддержки нет, индустрия функционирует по принципу «каждый развивается как может». Поэтому, к сожалению, российским дизайнерам страшно тяжело. И тут уже что сделали, то сделали — и на том спасибо. В этих условиях большим достижением является уже то, что твой бренд вообще жив.

— Как вы думаете, наступит ли в России когда-нибудь такое время, когда с fashion-индустрией начнут считаться?

— Возможно, оно наступит, если на уровне правительства появится энтузиаст, который будет двигать вперед fashion-индустрию, придумывать программы поддержки. Впрочем, такие программы и сейчас есть, но они настолько оторваны от реальности, что мы не видим их результатов. То есть, в правительстве, возможно, что-то и решают, и обсуждают, и придумывают. Но наша легкая промышленность как стояла, так, в общем-то, и стоит — ничего не меняется. При этом индустрия все-таки немножко развивается: бренды строят свои производства, а новое поколение дизайнеров постепенно растет.

— Взглянем на ситуацию с другой стороны: нужны ли подобные самобытные магазины российскому покупателю?

— На мой взгляд, тут дело даже не в самобытности. Я думаю, что покупатель найдется на любую хорошую вещь — своя аудитория есть как у демократичных и дорогих марок, так и у молодых российских дизайнеров. У последних она, конечно, крохотная, но, тем не менее, — чем больше выбора, тем лучше.

— Какие отечественные дизайнеры, по-вашему, внесли огромный вклад в развитие отечественной fashion-индустрии?

— Хотелось бы сказать не о дизайнерах, а о компаниях. Например, о «РусМоде», которая выпускает марку Alexander Terekhov — они построили два своих производства. Кроме этого, появились ритейлеры, которые начали продавать наших дизайнеров, например, «ЦУМ», Aizel.ru, LEFORM, Bosco di Ciliegi. Они также внесли свой вклад в развитие отечественной fashion-индустрии. Хотя бы на уровне реализации: когда коллекция не выкупается, а реализуется магазином, а дизайнерам выплачиваются деньги.

— Как вы считаете, должна ли российская мода иметь собственный, неповторимый почерк или ей лучше развиваться в контексте мировых течений и трендов?

— В целом, сейчас все становится достаточно глобальным, и коллекции должны быть современными — в чем бы это ни выражалось. Хорошо, когда дизайнеры чувствуют, какой длины должно быть в этом сезоне горлышко у водолазки, юбка или какого фасона мы хотим жакет.

— А как вы считаете, стритвир — это явление для всех или, скорее, для конкретной аутентичной аудитории?

— Вообще, стритвир не может быть массовым, потому что изначально это маргинально-нишевая история, созданная внутри определенного  сообщества. Даже если бренд становится массовым, он потом тратит немалое количество средств на то, чтобы поддерживать иллюзию «свои для своих». Стритвир — это такая маленькая дружеская штука.

— Но, тем не менее, сейчас стритвир превращается в массовое явление. По-вашему, с чем это связано? Это новая ступень в эволюции моды или яркий пример негативного влияния массовой культуры?

— Вы, наверное, про блогерш в футболочках Thrasher? (Смеется, — прим. Enter). Я думаю, что все вдруг взяли и переобулись в Vans, потому что в этом есть какая-то свежесть. Хотя, конечно, для тех людей, которые в этих Vans ходят уже 20 лет, ничего нового нет. Но, поскольку сейчас существует интернет, различные соцсети, ты всегда можешь что-то у кого-то подсмотреть и надеть это на себя.

С другой стороны, возможно, это и некая эволюция. Кому-нибудь уже надоело ходить в H&M или Uniqlo, и он ищет что-то уникальное. Или, может быть, ему нравится атмосфера вокруг какого-то бренда. Взять, например, тот же «Спутник 1985» — он действительно классный, у него интересная история. Однако я вижу, как его носят и те, кто далек от этой культуры — им просто понравилась иллюстрация.

— Как вы относитесь к тем, кто надевает одежду не своего комьюнити?

— Это же просто одежда — ее может носить кто угодно. Впрочем, я понимаю, о чем идет речь. Да, скорее всего, человеку, который носил Stone Island много лет, странно видеть, что все вдруг начали ходить в этом бренде. А история бренда стала не так важна, если и вовсе не потеряла свое значение. Само собой, после такого этому человеку неловко носить и собственный Stone Island.

Но я к этому спокойно отношусь. Это личное дело каждого. Молодая девушка одевается в Thrasher, Филипп Киркоров купил себе Louis Vuitton x Supreme. Ну и что?

Вообще, одежда — это мощный способ рассказать о себе. Даже тогда, когда ты пытаешься ничего о себе не рассказывать.

— Что на вас сейчас надето?

— Костюм Nina Donis, водолазка Uniqlo и кроссовки Nike.

— Вы сказали, что одежда — это некий социокультурный код, который выражает определенную идею. Чем вы руководствовались, выбирая образ для сегодняшнего выступления?

— Я подумала, что еду в незнакомый город и мне хочется во что-то закутаться. К тому же у вас было еще прохладнее, чем в Москве. Так я решила надеть что-то теплое. Nina Donis, на самом деле, создает вокруг тебя очень мощный кокон. И поэтому, когда я не знаю, что надеть, или еду в незнакомое место, рука сама тянется к их одежде.

— На что вы обращаете внимание при выборе одежды в первую очередь?

— Вообще на множество факторов. С одной стороны, я тяготею к нейтральной одежде, а с другой, — у меня к ней масса претензий: чтобы хлопок был классный, воротничок у футболки — правильный и так далее.

Плюс, я стараюсь не заходить на чужие территории. Даже если мне нравятся футболки Thrasher, я, наверное, не буду их надевать — это не мое сообщество. Если мне позволяют средства и возможности, то я, скорее, выбираю марки, которые люблю и про которые много знаю. Это те же Nina Donis, моя подруга и дизайнер Makoday или итальянские, французские дизайнеры, за которыми я давно слежу и знаю, что у них крутое качество и хорошие ткани.

— Вопрос, волнующий многих: как одеваться удобно и выглядеть при этом стильно?

— Об этом можно говорить целый час (смеется, — прим. Enter). Главное, нужно позаботиться о своем базовом гардеробе. Понять, из чего он должен состоять конкретно в вашем случае, и собрать его. Ну, и естественно, обновлять его каждый сезон. Этого, в принципе, достаточно, чтобы классно выглядеть и при этом не разоряться.

— Можно ли назвать моду искусством?

— Можно назвать моду искусством, можно — поп-культурой. Мне кажется, все это переплелось и очень тесно взаимодействует. В целом, главный критерий моды — это то, что одежду произвели, купили и носят. Есть, конечно же, мода как искусство. Какие-то затейливые наряды прошлых десятилетий или архивные вещи знаменитых дизайнеров, которые, действительно, уже хранятся в музеях. И очень круто, что сейчас проводятся масштабные интересные выставки, посвященные моде, которые вплетаются в искусство. Например, выставка Balenciaga, проходившая в Париже в музее скульптур Антуана Бурделля. Скульптурные наряды Кристобаля Баленсиаги очень удачно были вписаны в интерьер музея и, благодаря этому, сама одежда воспринималась зрителем иначе.