Автор: Анастасия Тонконог

В начале мая многие заметили, что вода из крупных рек Казани куда-то пропала: в центре города стали видны острова, а на дачах высохли заливы. Пока шли майские праздники, количество снимков с новыми волжскими островами в соцсетях стало расти параллельно с публикациями в медиа, но реке это не помогло.

Редакция Enter проанализировала тексты СМИ, комментарии пресс-служб и экспертов и собрала всю самую важную информацию, а также задала несколько вопросов доценту кафедры природообустройства и водопользования КФУ Иршату Шигапову.

Как обычно происходит регулирование уровня воды?

Куйбышевское водохранилище является основным регулятором стока Волги и Камы и играет особую роль в маловодные годы, а также в период нереста. У него есть несколько параметров, определяющих нормы уровня воды. К примеру, нормальный подпорный уровень — 53 метра, а минимальный допустимый зимой составляет 45,5 метра. У Казани с учетом уклона водной поверхности отметки отличаются в большую сторону на 10±5 сантиметров.

Каждый год весной в интересах рыбного и сельского хозяйства происходит пропуск в низовья Волги. Если расход превышает приход, уровень в водохранилище снижается, и наоборот. Как объясняет Иршат Шигапов, для управления составляют водный баланс, который учитывает, сколько воды поступит из водохранилищ выше по течению, сколько — из водосборного бассейна, какое количество будет изъято на водохозяйственные нужды, какое количество испарится, будет пропущено через плотину и так далее. Поэтому просто перекрыть воду не получится: регионы ниже по течению также рассчитывают на определенное количество воды, которое должно к ним поступить. Если упрощенно, то весной во время половодья происходит сбор воды в водохранилище, далее постепенный сброс в течение года.

Что произошло на этот раз?

В начале мая в Instagram горожан стали появляться фотографии, на которых четко прослеживаются косы, образовавшиеся посреди Волги и Казанки — их хорошо видно, к примеру, с Кремлевской набережной. Настолько больших островов, по которым можно ходить пешком, не видели давно. Пользователи соцсетей стали бить тревогу, задавая вопросы «где вода?», Минтранс РТ даже перенес открытие скоростных линий по Волге до Болгар и Тетюшей. Интернет-издания пишут, что от мелководья пострадали не только Татарстан, но и Тверская, Самарская и Ульяновская области, республики Марий Эл и Чувашия.

В Казани из-за низкого уровня воды вскрылась булыжная мостовая и остатки трамвайных путей, которые вели к Петрушкиному разъезду — они были скрыты с созданием Куйбышевского водохранилища полвека назад. Горожане приходят туда пешком, хотя раньше это было невозможно.

Постепенно в интернете стали появляться версии произошедшего. Авторы Telegram-каналов и анонимы писали, что уровень воды снизился, чтобы обеспечить нерест рыбы в другой части реки, а Минэкологии республики объяснило обмеление сбросом воды в рамках противопаводковых мероприятий. Также министерство связывало ситуацию с последствием аномально высоких температур и пропуском воды для нужд регионов, расположенных ниже по Волге — например, в Волгоградской и Астраханской областях. Заслуженный эколог РТ Дмитрий Иванов в комментариях СМИ сказал, что накопленная за зиму вода частично впиталась в непромерзшую землю, с ним согласился руководитель Федерального агентства водных ресурсов Дмитрий Кириллов.

Иршат Шигапов думает, что при проведении расчетов на основе прогнозов Гидрометслужбы были представлены неточные исходные данные. В регионах ожидали большое количество талой воды, и чтобы предотвратить наводнения, увеличили ее расход через плотину. Фактически в водохранилище поступило меньше воды, чем было сброшено, и в результате уровень снизился. В официальном заявлении Управления по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды Республики Татарстан заметили, что оправдываемость прогноза составляла 98% и «решения о поддержании уровенного режима в каскаде водохранилищ принимается специальной комиссией, возглавляемой Росводресурсами, а не Росгидрометом».

Как это влияет на растения, рыб, животных и человека?

Со снижением уровня воды, как правило, усиляется ее загрязнение. Согласно таблице, которую предоставил доцент кафедры прикладной экологии Олег Никитин, сейчас класс качества воды упал до четвертого: она считается «загрязненной», если держится на уровне 51,86-48,86 метров. 13 мая 2019 года уровень воды Куйбышевского водохранилища у Казани составил 50,12 метра. Это ниже условной нормы на 254 сантиметра, но выше минимального допустимого навигационного уровня на 112 сантиметров.

Эксперт Enter предположил, что ситуация нанесла экономический и экологический ущерб; погибло много водных организмов, участвующих в самоочищении водоема. Скорее всего, из-за гибели икры на мелководье сильно пострадают популяции рыб, но качество воды в кранах не поменяется. По словам Шигапова, сложно оценить, как долго будет восстанавливаться стабильное экологическое состояние, но необратимых последствий не будет, потому что следующей весной произойдет очередное наполнение водохранилища. Кроме того, благодаря специальному проектированию плотина ГЭС перестает сбрасывать воду при определенном уровне. Зампредседателя госкомитета РТ по биоресурсам Рамиль Шарафутдинов отметил, чтобы снизить негативное влияние на нерест рыб, во всех 17 прибрежных муниципальных районах устраивают искусственные нерестилища.

Нормально ли произошедшее и было ли такое раньше?

И да и нет. Уровень воды в акватории Куйбышевского водохранилища не всегда находится около нормы, описанной правилами использования водных ресурсов. 20 мая 1979 года в Казани на отметке 54,77 метров зафиксирован абсолютный максимум, а тремя годами ранее абсолютный минимум составил 46,04 метра, то есть амплитуда составила целых девять метров. В засушливом 2010-м к октябрю-ноябрю уровень воды в Казани опускался до 49,07 метров, и тогда действительно возникали проблемы с популяцией рыб. Но, по словам Шигапова, для не зарегулированных рек в естественном состоянии межень, то есть период низкой воды, — нормальная фаза водного режима.

Сколько времени потребуется, чтобы все восстановилось?

По прогнозам доцента кафедры природообустройства и водопользования КФУ, при достаточном количестве осадков все может вернуться в порядок за 1-2 месяца — в это время начинают снижать объем сбрасываемой через плотину воды, координируя свои действия с нижележащими водохранилищами. В Минэкологии отчитывались, что за период с 8 по 21 мая пропуск воды сократят с 18 000 до 4 000 м3/с и фактически он будет осуществляться только для выработки электроэнергии. Приток составит около 12 000-14 000 м3/с, и это позволит наполнить водохранилище. Уровня 52 метров вода должна достигнуть к 9 июня.

Изображения: Саша Спи

Знаменитый зеленый Мергасовский дом на Черном озере был построен в начале XX века. Памятнику конструктивистской архитектуры больше 90 лет — конструкции разрушаются с 1981 года, а людей принудительно расселили только недавно.

Сейчас в доме небезопасно и восстановить его быстро нельзя. Пока инвесторов нет, горожане пытаются предотвратить опасные ситуации своими силами. В майские праздники они вышли и несколько дней выносили мебель и мусор из покинутых квартир, чтобы предотвратить опасность возгорания. Наверное, это одна из немногих заметных инициатив за последние несколько лет, к которой подключились сотни жителей Казани — а значит, Мергасовский действительно важен.

Откуда взялся «Зеленый дом»

Мергасовский дом был построен в 1928 году. Кем именно — до конца не известно. Кто-то считает, что здание по проекту московского архитектора-инженера Сергея Глаголева выстроил Петр Сперанский, который также занимался стадионом «Трудовые резервы». Другие уверены, что его автор — главный архитектор Казани в 1936-1938 годах Дмитрий Федоров, создавший Дом чекистов на Карла Маркса и недавно реконструированную лестницу в Ленинском саду.

Это первая в городе многоэтажка с водопроводом — в ней 4-5 этажей и 65 квартир, в каждой первое время жили несколько семей. У здания отсутствовал проект отопления и канализации, поэтому строителям пришлось пробивать стену для котельной, а выпускники КГАСУ выяснили, что при строительстве дома использовали плиты из прессованных стеблей камыша или тростника, скрепленных проволокой. По всему видно, что дом строился не навсегда: о его долговечности и комфорте жителей заботились мало.

Кто здесь жил

В самом начале место, где частично расположено здание, называлось Мергасовским переулком в честь купца и мецената Николая Ивановича Мергасова. Оттуда взялось и название самого дома. Оно сохраняется уже 91 год, хотя после революции переулок стал частью Международной улицы, а затем улицы Кави Наджми. Еще одно название — писательский дом — появилось благодаря выдающимся деятелям культуры, проживающим в квартирах. В 1931-1952 одним из жильцов был публицист, переводчик и лауреат Государственной премии СССР Кави Наджми. Его жена, переводчица Сарвар Адгамова, устраивала квартирники для татарской интеллигенции, в числе которой Хасан Туфан, Хади Такташ, Джаудат Файзи, Салих Сайдашев и Муса Джалиль. На три года соседом Наджми и Адгамовой стал детский писатель Абдулла Алиш. Позже в доме писателей поселились и художники. Несколько лет здесь жила «бабушка казанского офорта» Магдалина Мавровская; графист Надир Альмеев в подвальной мастерской Мергасовского создал своего знаменитого Шурале, а ювелир Ильгиз Фазылзянов — обложку Корана, за которую он получил первую в жизни премию на выставке в Пакистане.

Также в доме были и самые обычные жители, которые выкупали квартиры. Некоторые общались между собой, но по-настоящему им предстояло познакомиться в 1981 году — тогда Мергасовский дал первую большую трещину, заставившую людей выйти на улицу.

Снос или реконструкция

Слухи о сносе здания шли с 1990-х годов, а в 2002-м государственная комиссия установила, что здание изношено на 70% и восстанавливать его нецелесообразно. Постепенно стены стали обрастать растениями и осыпаться: своим устрашающим видом дом привлекал подростков и поклонников эстетики упадка, которые проводили нескончаемые фотосессии. В 2005 году собственникам стали предлагать компенсации — по 11 022 рубля за «квадрат», а в 2009 году дом приобрел статус аварийного: это означало, что жить в нем уже нельзя.

Тогда же Исполком Казани постановил, что дом подлежит сносу. Правда, не полностью: крыло на Кави Наджми является памятником культурного наследия и трогать его нельзя, только восстанавливать. Начальник управления государственного контроля, охраны и использования памятников истории и культуры Казани Фарида Забирова рассказывала, что с этим могут быть сложности, поскольку дом стоит на геологической складке, которая начинается от Кремля: при засыпке Черного озера вода нашла себе путь и ушла в грунт.

Не у всех была возможность покинуть аварийное жилье, так что в 2010 году собственникам предложили не продавать квадратные метры, а обменять квартиры и съехать на Мазита Гафури или в жилой комплекс «Салават Купере». Кто-то согласился, а кто-то остался; были и те, кто в этот период снимал или покупал квартиру, несмотря на то, что в здании продолжали течь и лопаться трубы и ЖЭК с цокольного этажа ничего не мог с этим сделать.

Памятник архитектуры без части жителей разрушался на глазах, и в 2018 году чтобы рассказать его историю Инна Яркова и Ксения Шачнева пригласили поэта Йолдыз Миннуллину и писательницу Радмилу Хакову, а затем режиссера Веру Попову и композитора Владимира Раннева. Так получился спектакль «Дом», который увидели больше тысячи зрителей. В его основе истории самих жителей, собранные и подготовленные. Весной 2019 года спектакль получил спецприз премии «Тантана».

В конце апреля Мергасовский расселили почти полностью, подъезды и одни квартиры остались открытыми, другие вскрыли и разгромили мародеры и бездомные. Внутри осталось много вещей, мусора и мебели — все это слишком опасно оставлять без присмотра из-за угрозы возгорания: в ночь с 1 на 2 мая 2019 года в доме действительно произошел пожар.

Дом вышел спасать город

Двумя днями ранее был создан Telegram-канал «Мергасовский». В нем горожане получали информацию о субботнике и отчеты об уборке. Каждый день в течение праздничных выходных люди собирались в 11:00 у большой лестницы, брали перчатки, мешки и маски, заходили в подъезды и выносили оттуда мусор. На уборку в разное время приходили внучка Кави Наджми Фарида Нежметдинова, лауреат Тукаевской премии Надир Альмеев, художники Ильгизар Хасанов, Виктор Тимофеев и Вадим Гершанов, хореограф Нурбек Батулла, председатель Всемирного форума татарской молодежи Табрис Яруллин и многие другие люди.

Параллельно с группами волонтеров в доме находились посторонние, которые вытаскивали батареи из тех частей здания, куда активисты еще не добрались, или делали фотографии, отказываясь помогать. Всего за три дня собрали и вывезли 56 кубометров пожароопасного мусора и три полные «Газели» отсортированного стекла, пластика и металла. В сортировке помогали организации «Экологично Казань» и «ЭкоПрогресс». Некоторые из найденных документов передали владельцам, остальное увезли в музейный архив, книги сдали в издательство «Юлбасма» и в музеи. Транспортировку и контейнеры активисты оплачивали сами, а хорошо сохранившуюся мебель выносили во двор.

Утром 6 мая у дома прошла встреча с комитетом ЖКХ казанского исполкома и УК Вахитовского района. Они договорились, что пять управляющих компаний с 7 мая начнут заваривать окна и двери для безопасности, а Исполком постарается быстрее решить вопрос передачи дома на реставрацию и реконструкцию — обычно вся процедура тянется около года. Стартовая цена дома на аукционе составляет один рубль, но Мергасовский называют «золотым», так как он требует больших вложений на проведение работ. Что будет с домом, пока происходят формальные процедуры, неизвестно.

В детстве я приезжала в Казань и гуляла по центру города — тогда дом наверняка видела, но у меня не было относительно него никакой рефлексии. Позже я уехала жить в Москву и через десять лет привезла в Казань на выходные большую компанию друзей из разных городов и стран. Вместе с местными мы пришли к Мергасовскому: комментируя здание, казанцы говорили, что это один из самых ужасных и красивых домов одновременно. Красивый по своей архитектуре и истории, ужасный — по состоянию. Это мне запомнилось. Вернувшись жить в Татарстан, я стала обращать на него внимание каждый раз, потом прочитала его историю.

Год назад во время лаборатории «Город АРТ-подготовка» Ксюша Шачнева и Инна Яркова, зная о моем отношении к дому, пригласили меня и татарского поэта Йолдыз Миннуллину поработать над сценарием спектакля о нем. В команду проекта позвали режиссера из Петербурга Веру Попову и композитора Владимира Раннева. Впервые собрались 17 мая. Эскиз показали прямо у дома, после чего «Угол» взял доработанную версию спектакля в свой репертуар. В ходе работы над сценарием я искала жителей во дворе, Facebook и через шесть рукопожатий, чтобы пообщаться лично, а Йолдыз изучала исторический материал, статьи, переписку Кави Наджми и других, поднимала архивы. Мы записали эти истории: получился многослойный спектакль-скриншот о жизни дома в разное время, образованный многоголосьем его жильцов. За спектакль мы получили специальный приз Исполкома Казани на театральной премии «Тантана» — за привлечение внимания к проблемам городских домохозяйств. Такая была формулировка. Премию приняли с благодарностью, деньги хотели потратить 17 мая на празднование года спектаклю, но нашлась цель важнее: оплатили первые два восьмикубовых контейнера для вывоза мусора.

Две с половиной недели назад я увидела в Instagram посты блогеров из Мергасовского дома: они были внутри, кто-то переживал, а кто-то радовался, что здание наконец открыто. Два дня после этого я не могла туда пойти: не верила, что это происходит, было больно. В чате команды спектакля мы стали думать, что делать. Я обратилась в Facebook к Олесе Балтусовой, она прислала мне ссылку на комитет ОКН, а он мне не отвечал. Тогда я начала привлекать внимание других людей и спрашивать, что нужно делать, чтобы закрыть дом и спасти его от пожара. Вместе с Ксюшей мы ходили в Мергасовский и увидели, сколько там мусора и грязи — подумали, что если сейчас никто не реагирует, может, нам стоит пойти и убраться самим.

Работы было очень много: попробуйте убрать свою квартиру или организовать переезд, а потом умножьте это на 65. Плюс в квартирах все оказалось разгромлено и превращено в труху — дом стоял открытым две недели. Тогда появился канал в Telegram для решения организационных вопросов, а узнав о возгорании в ночь на 2 мая мы поняли, что идти нужно не откладывая. Днем 3 мая на субботник пришли многие, в том числе Надир Альмеев с женой, которые ехали на кладбище, но спустились в свою мастерскую и в итоге убирались до вечера. В первый день мы вывезли одну «Газель» сортируемого мусора, восьмикубовый контейнер несортируемого и поняли, что быть там нужно каждый день, пока город не назначит ответственных, не примет меры.

За три дня к дому приходили туристы, зеваки и подростки: открытый Мергасовский стал самым популярным спотом в Казани. Всех предупреждали, что ходить внутрь опасно, снимали детей с балконов и чердака, вызывали службы, которые перекрывали газ и воду, сдавали в полицию мародеров, пытавшихся взломать закрытые квартиры. В понедельник, когда все вышли на работу, Ильсур Раисович [Метшин] дал управляющим компаниям распоряжение заняться безопасностью на территории, и сегодня стали частично заваривать двери и заколачивать окна первого этажа.

Нам бы очень хотелось, чтобы Мергасовский дом был сохранен. Я не знаю, возможно ли это, как не знаю, в какой стране буду жить в следующем году или в конце этого. Найдется ли инвестор, готовый заниматься домом, или придет кто-то, кому проще его снести, станет ли город настаивать на восстановлении и возможно ли оно вообще. И так как мы не знали, что нужно, чтобы дом закрыли, то просто сделали что могли в настоящем моменте. Я очень благодарна всем, кто пришел.

Я родился в этом районе и жил на Большой Красной: мимо Мергасовского ходил в школу, гулял по Черному озеру. Дом всегда был перед глазами, и когда мне пришлось продавать жилье, я практически не думая выбрал новую квартиру здесь, пусть и не в идеальном состоянии. Это было в 2014 году: тогда мне никто не говорил, что дом аварийный, а в суде обвиняли, будто я переехал туда специально.

Неизвестно, как так вышло, что мне вообще дали заключить сделку — наверное, это вопрос к Исполкому. На деньги, которые я потратил на покупку, можно было купить сразу две квартиры, но я выбрал именно эту и не планировал переезжать куда-то еще. Как никак, мне в этом году 60 лет, и прыгать с одного места на другое не хочется. В своей квартире я сделал косметический ремонт, поставил пластиковые окна и жил в свое удовольствие, но недолго: до осени 2017 года, когда дали команду освободить помещение. Сейчас я получил квартиру в Салават Купере, но буду ее продавать, чтобы купить что-то в городе. В Мергасовском доме у меня еще остались кое-какие вещи, в моем подъезде все еще живет сосед Роман с верхнего этажа, поэтому дверь не заваривают. Конечно, я боюсь проникновения посторонних: на этот случай в квартире стоит сигнализация, которая пришлет мне уведомление и фотографии преступников, а я уже вызову полицию. В воскресенье залезли в квартиру к Роману, я смог увидеть это и вовремя остановить, отобрать ворованное, на том инцидент был исчерпан. Ночевать там невозможно — воды нет, удобств нет, но хотя бы так.

О субботнике я узнал, когда приехал в свою квартиру за вещами и увидел какую-то движуху, а потом подошла Радмила, которая все объяснила. Дело, конечно, благое, но я не верю, что Мергасовский оставят. Нужно очень много денег, чтобы его реконструировать, такие суммы никто не даст. Тем более, дом долго искусственно руинизировали: думаю, что когда все съедут, внутри скорее всего устроят пожар. Повторится судьба гостиницы «Казань», от которой осталась одна стена. Правда, ходят слухи, что инвесторов уже нашли, но куда проще построить дом заново по образу и подобию.

Фото: Кирилл Михайлов, Саша Гром

Музыка окружает нас — она доносится с улиц, из автомобилей и магазинов, звучит в наушниках и на вечеринках. С каждым годом в ней все больше разнообразия благодаря новым инструментам, техникам и приемам: семи нот вполне достаточно, чтобы все время генерировать что-то новое и переманивать тысячи слушателей. Прошло несколько тысяч лет, прежде чем в музыке появилось большое разнообразие, и история этого кажется незаслуженно забытой.

Enter совместно с сетью книжных магазинов «Читай-город» выбрал пять книг, которые расскажут о создании новых жанров, биографиях композиторов, феномене популярности отдельных групп и создании хитов.

Партнерский материал 

Что такое панк с точки зрения атрибутики понимает каждый: тяжелые ботинки, яркие нашивки и значки на джинсе и коже, цветные ирокезы и сложенная пальцами «коза». Благодаря последователям субкультуры панк-музыка многим может показаться чем-то слишком агрессивным и даже пугающим, но на самом деле она представляет собой концентрированный протест, облеченный в творчество.

Корни этого жанра появились еще в 1950-е годы: он стал кульминацией всего, что было в поп-музыке ранее. Панк то был на волне популярности, то уходил в подполье и снова возвращался. Посмотреть на течения и превращения можно глазами активных участников сцены благодаря серии интервью. Вся книга — рефлексия музыкантов из Bazooka Joe, The Sex Pistols, Wire, The Slits и других групп, редакторов фанзинов, продюсеров и фанатов. Практически документальный фильм, помещенный в бумагу.

В студенческие годы Сканави перевел древнекитайский трактат, который дал название его будущей книге. С восточной философией у нее мало общего, кроме формата: россыпи заметок, так или иначе связанных с музыкой. Они понадобятся тем, кто хочет узнать об истории по верхам, не вдаваясь в матчасть построения партитур, особенности звучания голоса и других инструментов.

Вся она состоит из коротких фактов, которые почти всегда умещаются на половине и без того небольшой страницы. Их чтение может занять всего один вечер и будет полезно для тех, кто решит блеснуть знаниями перед меломанами. Автор рассказывает о творчестве композиторов, объясняет некоторые базовые термины и добавляет оценочные суждения и знания, полученные на личном опыте.

Материал подготовлен при поддержке

В Казани мало привлекательных гастрономических мест вне центра города, но если такие находятся, то обязательно привлекают внимание всех горожан и становятся поводом приехать в незнакомый район. Одним из примеров хорошего локального бара является «Варка» неподалеку от метро «Яшьлек». Здесь много постоянных гостей не только из соседних домов, но и с других концов города — они приходят сюда попробовать хороший крафт, поиграть в настольные игры или завести новые знакомства: в центре все давно друг друга знают.

В субботу 27 апреля «Варка» празднует третий день рождения. Накануне события Enter сходил в бар и выяснил, как он формирует вокруг себя микросообщество горожан и занимается пивным просвещением.

Локальный бар не только для «местных»

Гости, которые формируют место

Со временем «Варка» превратилась в настоящее комьюнити во многом благодаря своей локальности и ассортименту пива. Вместе с гостями управляющие и команда бара убирают зеленую территорию улицы на субботниках, устраивают буккроссинг для обмена книгами, отмечают праздники и устраивают тематические события. Импровизированные вечеринки могут быть посвящены какой-нибудь стране: к примеру, на вечере Мексики гостей бесплатно угощали специально привезенной текилой, готовили национальные закуски, которых нет в меню, и ставили музыку из фильмов Тарантино. Одно время такие вечеринки проходили раз в две недели.

Для событий не всегда нужны повод или тема: однажды прямо за баром приготовили плов, а затем предложили гостям — просто потому что захотели. В этом году планируют перенести приготовление плова уже на улицу, к дверям заведения — для этих целей есть большой казан. Разнообразить кухню помогают и другие заведения сети: периодически в «Варку» приезжает фургон BeerPoint Brisket BBQ, а на День влюбленных повара брассерии Leuven приготовили бельгийские вафли. Иногда гости хотят сделать что-нибудь сами, и им в этом не отказывают — при желании рядом с баром можно пожарить шашлык и съесть его внутри «Варки» вместе с пивом.

Отдельная аудитория — представители IT-сферы: они приезжают сюда после митапов в «Штабе», которые поддерживает заведение, а затем едут в «Варку», чтобы продолжить обсуждать свои идеи и работу. Их может быть очень много, но помещаются все. У бара есть и творческие гости: художник Дамир помог оформить пространство «Варки» — подарил три авторские картины, которые висят на стенах, и несколько масок, место которым нашлось над барной стойкой. Вообще к постоянным гостям здесь очень лояльны: специально для одного из них, например, стоит огромный стеклянный бокал с крышечками, которые тот отбирает для своей коллекции, а остальные могут пустить на поделки и декоративные панно. «Варка» действительно любит своих гостей, а они отвечают взаимностью — это видно хотя бы по фотографиям, которые есть буквально повсюду.

Комьюнити строится не только на локальном уровне. В ближайшее время сеть, куда входит и «Варка», собирается организовать велосипедный клуб для гостей и владельцев заведений и принять участие в гастрофестивалях, а 15 мая на территории бара пройдет заседание казанского пивного клуба. На этом полузакрытом мероприятии участники выбирают тему — обычно это пивоварня или стиль — а затем приносят по бутылке, дегустируют, делятся впечатлениями и сравнивают выставленные оценки с рейтингом Untappd. Как правило, в клуб входят хозяева баров, управляющие, линейный персонал и отдельные гости. Попасть туда несложно, но чтобы получить приглашение, нужно показать свой интерес к теме.

Татарстанские краны и мировые шедевры пивоварения

Крафтовый бар «Варка» ожидаемо специализируется на пиве. На кранах всегда есть 39 сортов разливного и порядка 250 бутылочного в холодильнике — классика и крафт. Упор делается на российские пивоварни, но баланс всегда может поменяться из-за постоянной смены ассортимента. Что-то новое появляется буквально раз в две недели, но есть и незаменимые позиции, как Weihenstephan или Hofbrau. Крафт постоянно ротируется в том числе из-за сезонности: сауэр с манго хорош весной и летом, а зимой на его место может встать тот же русский имперский стаут. Один из кранов занимает пиво Varka, его для бара варят на московском заводе в двух сортах по классической рецептуре — светлый лагер и светлое пшеничное. Такое пиво можно купить не только в Казани, но и в других городах России.

Бар следит за татарстанскими пивоварнями и старается выставлять что-то местное — с особым вниманием относятся к новинкам от «Белого Кремля». Случается, что у казанского производителя заказывают несколько сортов, но в следующий раз их может не быть совсем, потому что новое еще не готово, а повторяться здесь не любят. В варке есть и так называемые «шедевры пивоварения»: эль Duchesse de Bourgogne на вкус неотличим от вина, а Barbe Ruby имеет отчетливый вкус вишневой косточки. Один кран выделен красным — это специальное предложение от пивоварни, которое предоставляет скидку для повышения лояльности. Акции меняются в среднем раз в полторы-две недели.

Кухней в «Варке» занимаются сотрудники, которые стоят за баром, поэтому в меню нет ни одного «сложного» блюда. Колбаски обжариваются до колера, также используются заранее приготовленные копчения из других кухонь сети: крылышки, ножки, ребрышки и брискет. Они хранятся в вакуумной упаковке порционно и разогреваются на гриле или в профессиональной микроволновой печи. Другие блюда подаются в формате закусок и не требуют специального приготовления, поэтому их отдают очень быстро. Остальное можно заказать в соседней пиццерии.

Кинематографисты сняли достаточно фильмов и сериалов, чтобы сформировать максимально мрачный образ патологоанатома, вечно угрюмого и испачканного в крови. В действительности все иначе, и жизнь людей зависит от этого врача не меньше, чем посмертный диагноз.

Enter поговорил с патологоанатомом Рафаэлем Хисматуллиным о стереотипных взглядах, возвращении болезней, работе с родственниками и кремации.

«Вскрытия и посмертные вещи отошли на второй план — на первом плане судьбы людей, которые сейчас живы»

Патологоанатомы — не совсем правильное название. В современном мире лучше называть нас патоморфологами или просто патологами, так как мы смотрим не только анатомию, но и гистологию и все остальное. В патанатомии, конечно, был период времени, когда все оценивалось макроскопически: то, что видели любые врачи, описывалось, и таким образом диагностировались болезни. Естественно, данные были неточными, но потом Левенгук «внедрил» микроскоп. В XX веке появились электронные устройства, благодаря чему мы начали видеть ультраструктуры, и сейчас находимся в самой последней эре: прижизненной диагностики. Вскрытия и посмертные вещи отошли на второй план — на первом плане судьбы людей, которые сейчас живы.

Обыватели считают, что патологоанатомы расчленяют трупы и узнают причину смерти. Это все на самом деле не про нас, а больше про судмедэкспертов-танатологов. Да, мы вскрываем, но это максимум пять процентов всей работы. В настоящее время 95% составляет прижизненная диагностика, так как ни один серьезный диагноз не обходится без патогистологического заключения. То есть если у человека образовалась опухоль, что угодно удалили во время операции или он сходил на ФГДС и у него «отщипнули» ткань на биопсию — все это отправляется к нам. Мы смотрим на гистологическое стекло под микроскопом, описываем его, а потом направляем обратно лечащим врачам, и они принимают решение по каждому пациенту.

Я сам работаю в онкодиспансере РКОД и прежде чем давать химиотерапию, облучать и вообще решать, какой объем вмешательств необходим, нужно поставить диагноз. Гистологический тип, стадия опухоли, распространенность поражения. И неважно, что удаляется: тромбы, аппендиксы, щитовидки. Мы описываем макроскопически, а затем вырезаем, даем лаборантам для изготовления микроскопических срезов, чтобы посмотреть и дать гистологическое заключение.

«На самом деле, внешне орган курящего человека ничем не отличается от здорового, чего не сказать о легких шахтеров. Вот они действительно черные»

Кафедра патанатомии КГМУ была основана полтора века назад, в 1863 году учеником Аристова Петровым. При ней находится музей с образцами патологий, от которых умирали и раньше, и сейчас. Здесь больше двух с половиной тысяч макропрепаратов на двух этажах, плюс есть маленький музей и препараты в учебных аудиториях. Объем не такой большой, как в кунсткамере Санкт-Петербурга, но зато есть уникальные образцы, вроде кожи с натуральной оспой.

Экспонаты хранятся не в формалине, а в специальной жидкости-консерванте. С юридической стороны пополнить музей непросто: чтобы забрать орган у мертвого человека, нужно разрешение этического комитета и сбор огромного количества документов. Раньше такого не было. Разрешение требуется даже для использования тканей умершего с целью научного исследования. Звучит процедура несложно: нужно пойти в ЛЭК (локальный этический комитет, — прим. Enter), подготовить образцы информированного согласия, а потом просто на каждом вскрытии выдавая справку подсовывать информированное согласие. Но как вы себе это представляете? У вас умер родственник и какой-то человек протягивает бумажку: «Вот здесь подпишите, мы часть органов вашего отца возьмем на исследование». У них горе либо радость, им не до того. 99%, мне кажется, скажут «нет».

Кроме того, люди лечатся, и таких запущенных случаев, как в музее, сейчас просто не найти. Та же холера была зафиксирована в Казани в последний раз только в начале нулевых. Зато здесь действительно есть на что посмотреть и развеять мифы. Один из самых распространенных — «легкие курильщика». На самом деле, внешне орган курящего человека ничем не отличается от здорового, чего не сказать о легких шахтеров. Вот они действительно черные, потому что пыль оседает и вызывает пневмокониоз..

Несмотря на опасность болезней, заразиться тут уже практически ничем нельзя, даже карантинными инфекциями. Формалин проникает на миллиметр за час, и после пропитки достаточно суток, чтобы большинство инфекций не выжили. Сибирская язва и туберкулез более живучи, но даже они за неделю могут умереть без хозяина.

«Есть случаи, когда даже главный врач не может отменить вскрытие»

Существует приказ 354н Минздрава РФ, который говорит о том, что все умершие должны подвергаться патологоанатомическому вскрытию. Кроме тех случаев, когда родственник просить не проводить эту процедуру — неважно, по религиозным убеждениям или нет. Тогда он идет к главврачу или начмеду, ему ставят подпись в медицинской карте стационарного больного.

Но есть случаи, когда даже главный врач не может отменить вскрытие. Например, особо опасное инфекционное заболевание с риском распространения. Всегда в обязательном порядке вскрывают рожениц и родильниц; детей до 14 лет; досуточные смерти, когда человек находился в больнице меньше 24 часов; умерших по неопределенным причинам. Если человек умер на улице или один дома, то он обычно поступает к судебным медикам. Если во время вскрытия патологоанатом подозревает криминальный случай, то заканчивает вскрытие, пишет акт и перенаправляет в бюро судебно-медицинской экспертизы.

У судебных медиков есть собственное бюро на Сибирском тракте. Оно ни от кого не зависит и само выбирает, что делать. У нас нет патологоанатомического бюро. При каждой крупной больнице свое отделение, которое является структурным подразделением с заведующим, подчиняющимся главному врачу. Мы ставим схождение или расхождение диагнозов по трем категориям на основе данных лечащего врача и того, что видим сами — часто с их присутствием на вскрытиях. Когда ставится третья категория, случай не оплачивается больнице: двенадцать койко-дней стоят немалую сумму, а сверху могут еще и штраф наложить. Потом идут разборы-КИЛИ (клинические исследования летальных исходов, — прим. Enter), где патологи совместно с клиницистами обсуждают случаи, чтобы не повторять ошибки.

«Вы спросите у кого-нибудь, кто такие патологоанатомы, и услышите только “трупы, трупы, трупы”»

Студенты знакомятся с патологической анатомией на третьем курсе в качестве общеобразовательной дисциплины вне зависимости от того, станут ли они патологоанатомами. Скорее всего, не станут: у нас огромный дефицит кадров. В позапрошлом году в регионе было меньше 50 специалистов на примерно 130 мест, то есть каждый врач работает в среднем на две с половиной ставки.

Мешают обывательские стереотипы: учащиеся думают, что мы мясники. Вы спросите у кого-нибудь, кто такие патологоанатомы, и услышите только «трупы, трупы, трупы». Студенты боятся, и потом — многие хотят контактировать с пациентами. Ни для кого не секрет, что в России народ кормит врачей. А мы в сферу особенностей профессии легких денег не имеем, все зависит от выработки. Может, низкая популярность специальности возникает еще и из-за сложности: надо ориентироваться в системах и понимать все. Мы одной ногой стоим на фундаментальных дисциплинах, а другой на «клинике».

Но у нашей специальности есть и плюсы: например, поправки за вредность. По этой причине мы можем выйти на пенсию раньше, имеем укороченный рабочий день с восьми до двух, а не до четырех. Хотя на самом деле все работают до вечера, потому что не хватает времени. Среди минусов опять же вредность. Много паров спиртов, ксилола, формалина того же. У нас маски, а не респираторы, и они не предохраняют от вдыхания. Есть риск заразиться: в любой момент может попасться гепатитный или ВИЧ-инфицированный человек. Хочешь не хочешь, а с кровью ты контактируешь, да и перчатки можно порезать случайно. Для инфекционных болезней в отделениях есть отдельная секционная и врач надевает специальный костюм по типу противочумного: он чуть более закрытый, защищенный. Любое вскрытие проводится со всеми мерами предосторожности — не только фартук, но и очки, маска, шапочка. Работает вытяжка, столы моются, инструменты тоже. При всем этом у патологоанатомов нет дополнительных отдельных проверок здоровья, мы проходим обследования как врачи с повышенным риском вместе с хирургами, акушерами-гинекологами, анестезиологами, фтизиатрами.

«Ошибаться в нашем деле нельзя: мы хоть и не лечим пациента, но от нашей писанины зависит диагностика и лечение»

Поскольку я аспирант первого года, то пока как научный работник занимаюсь публикациями. Уже накопилось штук шесть, причем и те, которые индексируются в Scopus и ВАК. Меня интересует патология свертывающей системы крови, то есть фундаментальные аспекты изучения тромбов. Так как я в том числе патогистолог, рассматриваю структуру тромбов и хочу выяснить то, как они образуются, чтобы врачи потом могли придумывать какие-то методы диагностики и лечения. Аспирантура — моя основная деятельность, потому что врачом я работаю как совместитель и преподаю тоже. У нас совмещает почти вся кафедра, потому что если быть только теоретиком, то не будет профессионального роста, ориентирования в трендах, потеряется навык и снизится зарплата. В госучреждении много не заработаешь, а жить надо.

Как я и говорил ранее, большая часть работы происходит с живыми. Патологоанатомы в РКОД присутствуют в операционном блоке — сидят на срочных гистологиях. Им присылают удаленную часть, они вырезает незначительную, отдают лаборанту на экспресс-гистологию на криостате, и в течение 20 минут должны дать ответ. Исходя из него решается, как закончится операция. И еще после этого нужно набрать в плановый материал, чтобы на следующий день все смотреть: само образование, лимфоузлы и многое другое. Если я все уже взял, то орган утилизируется, но если есть сомнения, лаборант оставляет в архиве.

Также мы занимаемся изучением биопсий. Происходит это так: во время манипуляции материал отщипывается, затем фиксируется в формалине, затем полностью обезвоживается в спиртах, а после заливается парафином. Получается блок, который можно нарезать — потом все депарафинизируется, окрашивается и так далее. Сами блоки могут храниться вечно, если их не растапливать, но вообще их срок востребования — 25 лет. В онкологии это важно, особенно если есть семейные случаи заболевания или возобновление болезни. Плюс сейчас много судебных процессов: кто-то считает, что поставили неверный диагноз и лечили неправильно, тогда поднимают весь материал и все пересматривается другими экспертами. На любого специалиста найдется свой специалист для проверки. Ошибаться в нашем деле нельзя: мы хоть и не лечим пациента, но от нашей писанины зависит диагностика и лечение.

«Возвращаются те болезни, которых сейчас быть не должно»

Во время практики я постоянно вижу все новые и новые патологии. Для меня каждый случай интересный: стал замечать, что возвращаются те болезни, которых сейчас быть не должно. Например, у человека, месяц лежащего в больнице, может оказаться пневмония на все легкое с распадом органа, гноем и последующим развитием сепсиса. Хотя он находился под присмотром, получал антибиотики.

Но препараты могут и перестать действовать на людей. Врачи предыдущего поколения рассказывали, что в начале их работы было много инфекционных осложнений, пневмоний, а когда появились активные антибиотики, все пропало. По всей видимости, новые сейчас не разрабатывают, потому что это дорого и бактерии стали резистентны. Это значит, что скоро нам всем нечем будет лечиться. Чтобы придумать любое лекарство и внедрить его на рынок, должно пройти лет 15, за которые на исследования потратятся миллиарды. И пока вы будете вводить антибиотик на рынок, бактерии эволюционируют. Получается, вы только выпустили препарат, а он уже не годный. Подобные ситуации возникают по многим причинам, но больше всего влияют деньги. Если военной промышленности что-то не нужно, то для обычных людей разрабатыватьтак быстро не будут, вот и все.

Топ онкологических заболеваний по Татарстану — рак желудка, кишечника, молочной железы, легких, простаты. Они, как правило, становятся очевидными на поздних стадиях. Если не обследоваться, на первых двух, как правило, ничего не заметно — и именно тогда рак лечится как терапией, так и хирургией. Если четвертая стадия (есть отдаленный метастаз), значит, клетки уже циркулируют по крови и любое лечение будет паллиативным, то есть направлено на продление жизни и уменьшение страданий. «Королева» злокачественных опухолей — меланома: она очень быстро метастазирует, буквально за неделю может поменяться стадия.

Теорий онкогенеза как минимум четыре, они переплетаются и ни одна до конца не доказана. Мы можем диагностировать какую-то опухоль, но никто никогда не знает, от чего именно она появилась. Естественно, наблюдаются связи с образом жизни и работой, но часто все проявляется у обычных здоровых людей.

«Даже побрить, помыть, обмотать и одеть так, как того хотят родственники, стоит каких-то денег»

Мне часто приходится общаться с родственниками умерших, выдавая справки. Никто не учит, как реагировать на их эмоции. Я убедился, что люди разные. Кто-то плачет, кто-то максимально спокойно относится, кто-то даже радуется. Естественно, об этом не говорят, но мне видно выражение лица.

В остальном с ними работают санитары, которые помимо помощи патологоанатому оказывают ритуальные услуги: бритье, мытье, бальзамирование, помогающее сохранить презентабельный вид тела. Но человек уже в любом случае не такой, как прежде. Как минимум, все органы засовываются в брюшную полость без разбора, даже мозг. Какая разница? Все равно умер. Потом просто свод черепа как крышечка опять закладывается, кожа отгибается, и санитары зашивают по кругу. А если все это выкидывать, постоянно будут копиться мешки биоотходов. Утилизировать их часто неудобно и дорого, да и потом, нужно же похоронить человека со всеми его органами, иначе он будет совсем пустым.

Если честно, мне все равно, будет в Казани крематорий или нет. Я знаю, что большинство верований, которые распространены в городе, не поддерживают сжигание тел, и ради нескольких людей строить крематорий, наверное, не стоит. С точки зрения распространений инфекций кремация, конечно, более безопасна, поскольку некоторые из них умирают только в огне. Сибирская язва, спорообразующие бактерии, столбняк, ботулизм могут столетиями находиться в почве и оживать при благоприятных условиях. А еще это удобно с точки зрения эргономики. Количество мест ограничено, хоронят уже друг на друге, да и мы ходим на чьих-то костях. Скоро дойдет до того, что предыдущие тела не будут успевать разложиться и придется углублять могилы, а это не очень хорошо. Хотя крематории тоже наносят вред экологии, но если сравнить их с некоторыми крупными заводами, это мизер.

Фото: Кирилл Михайлов

За последние 10-15 лет мобильная связь и телефоны изменились до неузнаваемости: теперь вместо хлопающих раскладушек все ходят с большими сенсорными устройствами, а загрузка картинки занимает гораздо меньше часа.

Редакция Enter вместе с «МегаФоном» решила вспомнить, какими были первые мобильные телефоны у жителей Казани, как менялись их предпочтения и что для них важнее всего при выборе тарифа.

Партнерский материал 

Первый телефон: Fly S288

Я закончила третий или пятый класс, когда мне купили телефон ко дню рождения. Моим единственным запросом был красный цвет, но случайно получилось, что модель считалась самой раскрученной. В ней было больше всех голосов в полифонии, 16 миллиметров толщина — самый тонкий! Я даже видела рекламу по телевизору: звонит гусеница и уползает или звонит помада — а потом оказывается, что на самом деле это телефон. Мне безумно нравилось пересматривать.

Именно на моей модели вообще ничего не шло из приложений и возможности как-то ее апгрейдить не было совсем. Так что я проходила с предельно простым устройством, пока родственники не подарили телефон с камерой, умеющей снимать видео в седьмом классе. У него была Opera, ИК-порт и даже сколько-то свободной памяти. Я могла устанавливать темы и никаких апгрейдов не делала, если не считать пухлых наклеек с лягушками по всей задней панели.

Одним из развлечений в то время были сообщения с картинками, созданными из знаков: у меня были наборы книжек, вроде «100 смс на ночь» и «50 оригинальных шуток». А еще в две тысячи каком-то году случилась история с «Татинкомом», когда смски стали бесплатными, и я участвовала в большом чате. Нужно было добавить свой ник и номер в длинный список контактов и отправить дальше по друзьям. Помню, пишешь постороннему человеку и обязательно спрашиваешь, какую музыку он слушает — тогда это было определяющим. У меня до сих пор есть друзья и знакомые из разных городов, которые знают меня по нику RedMoon из чата.

Тем телефоном, который я любила обклеивать, мы поменялись с мамой. У нее была розовая раскладушка, похожая на камушек, сильно разрекламированная и с редчайшей фронтальной камерой. Два года, пока он не сломался почти пополам, я делала самые красивые фотки, пусть и пересвеченные. Позже перед первым курсом я приобрела какой-то «стартер-пак» телефон и ноутбук, через полгода родители купили новый, а на третьем курсе я больше ходила с планшетом, который мне был нужен для работы интернет-маркетологом прямо на парах. До покупки iPhone я ходила с приличным «андроидом», который подарил брат — и то, взяла новый только потому, что старый выключился от дождя. В целом я никогда не меняю телефоны без особой потребности и два года назад выбрала iPhone 7+, так как старый не тянул зарядку.

Мне важно постоянно находиться на связи, поэтому должны хорошо работать соцсети и мессенджеры, а также приложения по обработке фото и видео и созданию гифок. Сама я почти ничего не делаю с соцсетями, но держу сервисы на всякий случай. Помимо стабильного интернета нужны звонки внутри России, а SMS почти не пользуюсь, поэтому мне кажется удобной возможность конструировать тариф по своему усмотрению. Я трачу в месяц примерно 500-600 рублей на связь, и было бы супер, если оператор тоже возвращал деньги. Для меня это игра: накопить побольше, во что-нибудь вложить и так далее.

Первый телефон: Siemens C35

О своем первом телефоне я долго мечтал — тогда еще не было такого, чтобы каждый пятилетний малыш сидел в детском саду со смартфоном или планшетом. На первое устройство накопил сам и купил с помощью родителей примерно в 2004 году. Выбирал его в больших каталогах от магазинов техники, над ними мы-студенты зависали все пары в универе. Модель вполне укладывалась в пределы имеющейся суммы — тогда я был далеко не самым обеспеченным студентом.

Пятнадцать лет назад для меня было важно то, что телефон можно модифицировать и перепрошивать, улучшая и добавляя новые функции через компьютер. На лекциях мы каждый день хвастались, кто сильнее увеличил память. Например, с 256 килобайт до 800 килобайт, как бы ужасно это сейчас ни звучало. Благодаря прошивке у моего телефона была космическая возможность считывать мелодии с голосом — если он звонил и играла какая-нибудь песня Queen, весь лекционный зал мог встать, чтобы посмотреть, а что там за телефон такой. Думали, сейчас я из кармана достану какую-нибудь Vertu за пятьдесят тысяч, но ничего подобного. Музыку я скачивал ночами через WAP, когда еще он был бесплатным по всей стране.

Позже я несколько раз менял простые телефоны, которые были все лучше и лучше по характеристикам: сначала цветной экран, потом камера и так далее. Особо не заморачивался на брендах и брал то, что в общем нравилось. Сейчас я каждые полгода разбиваю или топлю смартфоны, потому что у меня активная жизнь с горами, походами и сплавами, так что их убийство устройств можно в шутку назвать моим хобби.

В мобильном мне нужна высокая скорость (поэтому я рассматриваю только флагманы), суперкачественная камера и большой дисплей. У меня куча работы в телефоне, я провожу с ним в день часов по шесть, чтобы не включать ноутбук. Самое важное, конечно — стабильный выход в интернет безо всяких ограничений, потому что работа связана с соцсетями. Я потребляю примерно 25 Гб без учета Wi-Fi и не представляю, что помимо безлимитного интернета входит в мой тариф. Когда я уезжаю в другую страну, обычно покупаю там SIM-карту местного оператора, чтобы всегда быть на связи.

В России очень дешевая сотовая связь — дешевле только на Шри-Ланке — и лишний раз думать о ней незачем. У меня нет времени разбираться в услугах, пока это меня не напрягает, но если бы я был каким-нибудь студентом, то точно старался бы сэкономить на связи и платить только за то, чем пользуюсь. Сейчас эти часы я бы скорее потратил на близких или на работу. О кэшбэк-сервисах в силу постоянных путешествий мне известно очень много — иногда благодаря ним я даже летаю бесплатно, и если у оператора есть возможность возвращать потраченные деньги в пару кликов, то это приятно. Главное, чтобы все было несложно.

Первый телефон: Siemens MT50

Мой первый телефон появился, когда мне было семь лет. Я нашла его на елке под Новый год, так что модель не выбирала и ходила с ней вплоть до окончания начальной школы. Больше всего мне в том устройстве нравилась «змейка»: я постоянно играла в нее на уроках. А так телефон был максимально простым с базовыми функциями и мелодиями, которые пикали. Вообще, я была одной из первых детей в классе, у которых в принципе появился телефон, поэтому все просили дать поиграть.

Раньше я меняла мобильные по мере поломки или технологического прогресса (чаще первое), и вот в моей следующей раскладушке Sony Ericsson уже появился интернет. Выход в сеть стоил огромных денег, и я заходила туда редко. Зато было очень модно постоянно хлопать крышечкой, в телефоне был цветной экран, игры, можно было что-то скачивать через Bluetooth и снимать кадры на посредственную камеру. Хоть функционал простой, все это вызывало зависть — компактная модель была очень живучей, и я ее безумно любила. Потом мне купили стильную розовую Nokia с QWERTY-клавиатурой. Она мало отличалась от Sony, но выглядела намного круче благодаря своим кнопочкам. Уже тогда мы с одноклассниками пытались делать селфи на основную камеру, даже осталось несколько фотографий.

Затем появился первый сенсорный Samsung со стилусом, розовый и с цветочками. Такие модели были почти у всех, потому что компания стала одной из первых, кто выпускал сенсорные телефоны в массмаркет. К тому времени наконец-то появился нормальный интернет, можно было выходить во «ВКонтакте» не за миллион рублей, делать хоть сколько-нибудь нормальные фотографии, скачивать и включать музыку. Samsung служил мне очень долго, вплоть до покупки первого iPhone 4, который относительно быстро разбился. Я решила не уходить от бренда и купила следующую модель, а теперь перешла на «семерку».

Мне нравится iPhone своим дизайном, практичностью и скоростью — платформа быстрее всех предоставляет пользователю новые функции и приложения. Также я влюблена в качество камеры, мне нравится фотографировать все вокруг. Чаще всего сейчас я использую свой телефон, чтобы сидеть во всех соцсетях и мессенджерах, обрабатывать снимки в куче приложений, слушать треки в Apple Music, но больше всего времени у меня уходит, конечно, на Instagram — хотя еще несколько лет назад музыка была главнее всего.

Сейчас во время выхода в соцсети я трачу 9-10 Гб в месяц и почти не превышаю свой лимит, когда не раздаю интернет на ноутбук. В моем тарифе, конечно, есть минуты и звонки, но они особо не нужны, поэтому долго копятся — доходит до тысяч. Мне бы хотелось самой составить себе тариф, чтобы не платить деньги за услуги, которыми не пользуюсь, и было бы здорово преобразовать смс и звонки в гигабайты, не переплачивая.

Первый телефон: Alcatel One Touch 756

Первый телефон у меня появился классе в первом. Я был безумно счастлив такому подарку, хоть отчасти и выбирал его сам в рамках небольшой суммы. Важнее всего наличие мобильного, а «змейка» и камера были хорошими бонусами. Качество фото оставляло желать лучшего, но я все равно рад показать свои снимки родителям и рассказать, где был и что делал.

Всякий апгрейд мне был неинтересен, но я много передавал музыку и картинки по ИК-порту: двигать телефоны в поисках лучшего контакта, оказывается, очень увлекательно. Позже у меня был Sony Ericsson от мамы с флешкой, хорошей памятью и интернетом, на него сделаны лучшие снимки из детского лагеря, которые хранятся до сих пор. Следующий — сенсорный HTC с «полным фаршем» и кучей развлекательных функций: я использовал его как шпаргалку и иногда включал звуки каких-нибудь животных прямо на уроке, чтобы развлечься. Еще у него были приложения, где можно подставить маску на фотографию или обменяться лицами с другом — маски в Instagram таких эмоций не вызывают. После HTC я перешел на iPhone и до сих пор остаюсь его активным пользователем. Сделать выбор мне помогло увлечение биографией Стива Джобса: когда я прочел книгу, то понял, что это идеальный продукт, созданный специально для удобства и безопасности пользователей.

Телефон в моей жизни — инструмент, который напрямую соотносится с работой: надо постоянно контролировать подопечных, узнавать, как и что они едят, как себя чувствуют. У меня есть и те, кто занимается удаленно из других стран, и с ними я поддерживаю связь только через телефон, другого способа нет. Кроме того, мне постоянно нужна классная камера, потому что я люблю фотографироваться, и хорошая память для хранения снимков. Но иногда я специально устраиваю себе такие дни, когда минимально провожу время со смартфоном. Периодически хочется немного побыть асоциальным, потому что я верю в то, что телефон отнимает большое количество внутренней энергии, даже когда мы листаем ленту в инстаграме.

При выборе тарифа для меня самое главное — большое количество трафика и качественная мобильная связь, которая ловит везде и всегда. Своего оператора я уже давно выбрал, но открыт к предложениям от других. Например, недавно видел рекламный баннер «МегаФона» у дороги про кэшбэк и конструирование тарифа — это кажется мне прикольным и интересным, но нужно немного времени, чтобы разобраться и повысить эффективность моей работы и жизни.

В феврале Залину Маршенкулову благодаря рекламной кампании Reebok узнала вся страна — шутки про «Пересядь…» несколько раз облетели интернет в разных интерпретациях. Помимо нашумевшего слогана она придумала проект Breaking Mad, основала популярный феминистский Telegram-канал «Женская власть» и выпустила одноименную книгу.

Enter встретился с Залиной в Казани и поговорил о гендерных стереотипах, уходе от мизогинии, кибербуллинге в Twitter и лонгридах.

— Сначала мне бы хотелось обсудить один пост из топа Twitter. Буквально на днях в соцсети стали распространяться скрины из Википедии с информацией об ужасной статистике феминицида в России (165 случаев за месяц). Как думаете, почему в 2019 году все до сих пор так страшно?

— Ситуация с домашним насилием — одна из серьезных проблем. Никто точно не знает о ее причинах. Прежде всего, я думаю, так происходит из-за низкого уровня просвещенности — это то, чем мы должны сейчас заниматься. Я прекрасно понимаю наличие некоего негативного флера восприятия слова «феминизм»: все думают, это какая-то секта с психически нестабильными людьми, которые во что-то там верят.

Обычно моя лекция начинается с фразы о том, что мы будем говорить о мракобесии, лжи и неправде, которые по-прежнему транслируются в СМИ, маркетинге и во всех других рупорах информации. Например, ложь номер один — у женщин какая-то «женская логика». Это неправда. Затем я прохожусь по другим подобным «фактам» и объясняю, что феминистки остро реагируют на них не потому что они сумасшедшие, а потому что это неправда. Более того, я рассказываю, как работают заблуждения в маркетинге: прогрессивные приложения пытаются пиарить продукт не для личностей, а для «куриц», и теряют бюджеты.

Это уже не работает, потому что за последние 50 лет прошли гендерные исследования и общество постепенно начало узнавать, что женщина — личность. Нет никакой «женской логики», «женского предназначения», всей этой х***и [бредятины] про гормоны. А поскольку просвещать-то некому, у нас существует большой пробел.

На государственном уровне, к сожалению, вообще все очень плохо: чиновники, как правило, авторы и трансляторы самого большого мракобесия. От них мы постоянно слышим заявления про репродуктивное насилие: «баба должна рожать, а если до 27 лет не родила, то зачем она нужна» и так далее. Мы ниоткуда не получаем никакой информации. Единственные люди, которые добровольно занимаются просвещением, типа меня, находятся еще и под травлей. Это такой парадокс российского общества: тебя травят за то, что ты бесплатно добровольно просвещаешь людей.

— Кстати, «травят» еще и женщины, несмотря на все движение в сторону феминизма. Откуда берется женская мизогиния?

— Это хороший вопрос. Я подробно рассказываю об этом на своем примере в книге-сборнике статей из канала «Женская власть». И хорошо, что это опубликуется в книге, потому что так информация дойдет до людей, которые не пользуются Telegram.

Я тоже долгое время была мизогиней. Когда ты слишком сильно выделяешься, очень быстро начинаешь думать: все, что у тебя получается — исключение из правил, а остальные реально тупые. К примеру, я не хочу замуж, хочу делать карьеру, а большинство «баб» наоборот. Хотя на самом деле они тоже не хотят, просто не знают об этом. Но тогда подобная мысль мне в голову не приходила — у всех мизогинь так. Очень часто мизогини — женщины, которые чего-то добились в жизни. Это связано с тем, что ты становишься своим среди чужих и чужим среди своих. К сожалению, с большинством у меня не было ничего общего, потому что они живут навязанными стереотипами. Я дружила с мальчиками-лицеистами, мы читали умные книги и обсуждали их, а девочки не могли поговорить на тему философской литературы.

Когда у тебя что-то получается, общество транслирует, что это «круто для женщины». Но на самом деле это нормально. Стереотипы — ***ня [бред], потому что когда женщины жили в патриархальном рабстве, не получив равноправие официально, откуда-то же появлялись такие как Софья Ковалевская. Они закономерно пробивали стену недоступности образования. Но чтобы понять, что умная успешная женщина — закономерность, а не из ряда вон выходящее, должно пройти время. Официально, и то не во всех странах, мы признаны людьми только последние 50 лет.

— … И даже если они однажды где-то такими стали, то ситуация могла измениться в обратную сторону.

— Вот да. Те же арабские страны мы вообще не будем трогать, там какой-то ад. А все почему? Потому что большая часть мира продолжает жить в заблуждении, что есть гендерные роли и по ним мы должны распределяться. Это ***ня [бред], и о том, что это ***ня [бред], мало кто рассказывает. Просвещенность появится постепенно. Так же, как раньше было новостью, что женщины ходят в штанах — теперь они все ходят в штанах и это нормально.

— К слову о просвещении: если бы вам сейчас предложили написать «Большую энциклопедию для девочек-подростков», согласились бы? Что было бы в этой книге?

— Все начиналось бы с мифов и ереси о том, что такое женщина. Прямо разбирала бы: «женский мозг» — нет никакого женского мозга, инстинктов тоже никаких нет. Мне очень нравится, когда так называемые оппоненты с определенным уровнем начитанности в данном вопросе говорят: «Хотите сказать, что нет инстинкта рожать детей?» Нет! Но многие реально думают, что все наше существо завязано на воспроизводстве — вот сейчас поем и пойду сразу рожать, только чай допью, опаздываю уже. Это не так! Есть потребности физиологические, но инстинкта рожать нет. И материнского инстинкта нет, есть родительское поведение.

Такая информация заложена в базовом образовании, но о ней знают, в основном, биологи и популяризаторы науки, типа Евгении Тимоновой, автора YouTube-канала «Все как у зверей». Именно с информирования важно и нужно начинать. Ты не хочешь детей? Это нормально. Не хочешь замуж? Тоже нормально. Хочешь просто трахаться и получать от этого удовольствие? Хорошо, так и должно быть! Нет никакой задачи заниматься воспроизводством потомства, если не хочешь — ведь многие и правда не хотят, но делают это под давлением общества и потом несчастны.

И еще мне очень нравится, что женщин всегда наделяют определенным типом характера: ты должна быть ласковой, нежной и доброй. Не должна! Какая есть, такая есть. Я вот всегда была агрессивная, буйная, меня часто выгоняли из класса за поведение. И надо сказать, мне было определенно одиноко: я еще не знала, кто такие феминистки, но всегда была с ними, конечно же. Плюс мне всегда говорили: «Девочка должна быть скромной». Почему? Я не скромная. Зачем мне быть скромной, если это не так? И я, естественно, посылала их там всех на *** [к черту], потому что мне больше всех надо и я буду такой всегда. Такой и осталась.

Это важно доносить молоденьким девочкам-подросткам. По последним исследованиям социологов, в подростковом возрасте уверенность в себе у них падает аж на 20% и становится меньше, чем у мальчиков. Потому что в мальчиков всегда все верят. Сын — это круто, а девочка — это приблуда, которая уйдет из семьи и нарожает кому-то детей. А потом все равно спрашивают: «Вы хотите помогать быть увереннее в себе женщинам, а мужчинам ничего не надо?»

— Вообще-то кто кому хочет, тот тому и помогает.

— Да, но в моем случае все обусловлено исследованиями. И это реально проблема: социум настолько давит, что появляется выученная беспомощность. Ты веками живешь в рабстве. Мне сейчас говорят: «Женщинам уже все можно, что ж они никак не воспрянут?» Ну знаешь, когда ты веками живешь в рабстве и слышишь, что ты — говно, дырка для воспроизводства, начинаешь верить, и это в порядке вещей. Теперь нужно сделать так, чтобы женщины узнали, что они не говно, а потом начали жить с этим знанием. А это большая работа, которая не делается просто за пять минут.

— Лет 80 назад уже были попытки, но почему-то все откатилось обратно.

— Так у нас и происходит. Больше всего меня смешит, когда феминизм начинают сравнивать с какой-то религией. Есть Бог или нет — вопрос, а что женщина человек — очевидный научный факт, не надо сравнивать его с вымыслом. Иначе получается, что в выдуманного персонажа мы должны верить и обязаны веру уважать, а в то, что нельзя обижать настоящего существующего живого человека, мы почему-то верить не можем. Меня очень смешит, когда я слышу: «Это какая-то религия, в которую вы верите». Во что я верю? В научный факт? И непонятно, почему это так обсуждается, зачем целое отдельное слово для очевидных вещей.

— Тем не менее, существует еще буллинг за «бабское» поведение. Недавно, к примеру, сильно досталось Грише Пророкову, который просто пожаловался на то, что его обидели в интернетах.

— Гендерная составляющая присутствовала в меньшей степени. Большая часть комментариев все-таки касалась его личности непосредственно, и троллинг, на который он пожаловался, завязан исключительно на его профессиональной деятельности, могу точно сказать. Но безусловно, обратный стереотип, связанный с транслированием мачизма, тоже имеет место. Есть даже такие данные, что мужчины раньше умирают, спиваются и имеют проблемы с сердцем, так как не могут позволить себе расслабить пукан и жить спокойно. Патриархат убивает, хотя самое забавное, что вообще-то они должны быть заинтересованы, чтобы патриархата в таком случае не было. Мужчины все сами сваливают на себя: «Я же мужик, я должен работать на нелюбимой работе ради денег». Ну и что? Он либо сопьется, либо сердце остановится, потому что насиловать себя нельзя.

— Но через Гришу я, на самом деле, хотела выйти на тему кибербуллинга. Наблюдала за вами в Twitter и видела, какие комментарии люди оставляют в ваш адрес и приписывают чужие слова. Кажется, ситуация затянулась.

— Ну да, это надолго. Со мной так было всегда, просто вышло на новый масштаб: больше популярность, больше буллинг. Не могу сказать, что это нормально, но закономерно.

— И как с этим бороться? Ведь никому не нравятся комментарии хейтеров.

— Я уже говорила в интервью «Афише», что у меня хорошая закалка и в Twitter я очень давно. Там не гладят по головке никогда, даже если ты классно шутишь. Была характерная ситуация, когда кто-то написал: «Ребят, ну смотрите, я зашел в комментарии на Facebook, а там “Спасибо тебе за пост, спасибо, что высказался”. Вы здесь хоть раз написали мне “Спасибо за пост”?», — и ему тут же пишут «Иди на *** [фиг]!»

В Twitter я всегда была беспрекословным и неприкасаемым любимчиком, потому что мне нравится черный юмор и сама я тот еще тролль и провокатор. Первые два года я считалась «своим бро в доску», у меня была аватарка с палачом и многие думали, что я мужчина — даже писали «женись на мне». А потом я собрала достаточную базу подписчиков, решила снять покровы и началась большая драма — «о боже, она женщина, какой кошмар». Это отчасти стало началом пути к феминизму: никто не мог поверить, что я способна шутить остроумно, потому что Twitter — клуб пацанчиков. Постепенно мне снова стали присылать признания в любви, сердечки и комплименты, но когда я объявила себя феминисткой, эти же люди писали, что я ужасная и тупая. Странно, что сначала тебя зовут на свидание, а потом карета превращается в тыкву. Люблю про это шутить: «Ты классная, веселая, пойдем ужинать вместе». — «Я феминистка». — «Ах ты ж страшная тварь!»

— Все это забавно, но когда же в России прекратится клеймение феминисток — даже если девушки просто себя так называют? Неужели в защите прав есть что-то ужасное?

— Я думаю, в этой стране никогда. У нас очень часто слеты по правам человека называют «антироссийскими». Выходит, что уважать права человека, выступать против пыток — значит быть против России. Это очень смешно, но на самом деле довольно грустно. Особенно когда наши чиновники заявляют, что права человека и «западные ценности» противоречат российской Конституции. Да в смысле?

— К слову о феминизме и способах защиты прав — а заодно о рекламе Reebok. Многие люди, в том числе фем-активистки, считают, что популяризировать эмансипацию так, как это сделано в российской кампании «Ни в какие рамки» — перебор и оскорбление идеи.

— Очень жаль, что они так думают. В Европе эту рекламу вообще, возможно, пролистнули бы и забыли. В нашем же обществе она вызвала агрессивную реакцию — люди не просто посмеялись и забыли, а неделями написывали, ненавидели меня и до сих пор присылают угрозы сломать ноги.

Что интересного произошло? Прежде всего, это беспрецедентная для России реклама, где гендерные роли перевернулись с ног на голову. Мы живем в стране, где 90% рекламы состоит из изображений, на которых женщина отсасывает, дает и так далее. Она ни у кого не вызывает ни вопросов, ни возмущений, всем абсолютно насрать. И когда робкие три феминистки выступают: «Так же нельзя, это же шины рекламируются, зачем на них сиськи?», — им отвечают: «Ха-ха, у вас что, чувства юмора нет? Вы такие тупые, феминистки!»

И я подумала: а почему бы не пошутить в обратную сторону, как того иногда просят защитники патриархата? Хорошо, я пошутила. Что из этого получилось? Тысячи оскорбленных пуканов и обиженных мужчин. Надо же, они, оказывается, такие ранимые, нервные и нежные — и за шутки хотят убивать. Теперь все, кто спрашивал, что такого в рекламе «пососи, телочка», пишут мне оскорбительные комментарии. Что, несмешно стало вдруг? А я считаю, что это классная шутка.

Она не лишена самоиронии. Я говорю: «Пересядь с иглы мужского одобрения», — самое сложное, что нужно сделать, потому что большинство женщин в России сидят на ней плотно. Эта фраза про тривиальность, про правду, и поэтому она задевает. А мужики не понимают, как можно слезть: женщины в их вселенной существуют, чтобы ублажать, и тут они вдруг будут существовать для чего-то еще. «В смысле? Зачем они вообще нужны тогда?» А женщины сами не знают, для чего они нужны, если какой-нибудь замшелый мужик не скажет им, что они молодцы и красивые. Но если бы я сказала, что пересесть нужно на самоуважение или что-то еще, то звучало бы очень претенциозно и ничего не вызвало. А тут игровой момент, который задевает и содержит самоиронию: если уж совсем не можешь без мужского, то пересядь хотя бы на лицо. Нет ничего обидного для мужчины, никакого насилия — всего-навсего игра слов, и ее здесь больше, чем в выражениях «сосу-беру».

Считаю, что для феминизма я этой акцией сделала очень много, так как мне написали тысячи отзывов. В том числе мужчины, которые заметили, что феминизм — круто, похвалили за шутку, пошли и разобрались в теме. Именно это мне и нужно было! Понятно, что какая-то чернь, которая хочет моей смерти, мало меня интересует, но вот думающей аудитории пришло очень много. И к сожалению, не работает в нашем обществе тональность «пожалуйста, не обижайте женщин», у нас работает только бить тем же оружием. Я очень устала слушать, что у нас нет чувства юмора и мы докапываемся до сексистской рекламы, и решила показать, что на самом деле оно есть.

И еще одна претензия, последняя: «Реклама должна быть про “верь в себя”, “все хорошо”». Здесь накладывается мой характер: я считаю, что женщина не должна быть слащавой, толерантной, с вылизанными выражениями и в аккуратном костюмчике. Наоборот. Она может быть ***нутой [сумасшедшей], как я, агрессивной, с х**выми [плохими] черными шутками. Я показываю разнообразие. Тот феминизм, где женщин делят на домашних куриц и сильных и независимых — полная х**ня [чушь]. Мы не делимся на две породы, хотя ощущение формируется такое. К счастью, вариативность у нас сильно больше, чем нам предписывает реклама и СМИ.

— При том в Reebok испугались волны отзывов. Хотя странно: мне казалось, что если реклама вызывает обсуждения, то она скорее хорошая.

— …Тем более, по итогам кампании выяснилось, что всего 25% — негатив, и еще продажи поднялись.

— Да, и поэтому действия компании многие считают странными.

— Ну, у них же есть официальное заявление о том, что они сняли две так называемые запрещенные цитаты, потому что их читают много несовершеннолетних в Instagram. Это правда, платформа может блокировать такие штуки. У меня нет претензий к компании, они могут сами решать, что им оставлять на официальной странице. Для меня все понятно, но с другой стороны многие бренды боятся любых высказываний, которые выбиваются из «все будет хорошо». Дело даже не в феминизме, а в выученной беспомощности и многовековой трусости. Это большая культурная проблема маркетинга и пиара, с которой необходимо бороться.

— А как вы в целом относитесь к гендерно ориентированной рекламе?

— Плохо, потому что это питает стереотипы. Например, я люблю пиво, но испытываю дискомфорт от мысли, что в барах сидят исключительно мужики. Это «их место» с «их правилами», где тебя могут за жопу потрогать и все в таком духе. Таким образом пивная теряет меня как клиента. Было бы классно, если те же пивные и производители напитков перестали транслировать по своим каналам, что они существуют для крутых бородатых мужиков. Ненормально, когда женщине негласно, но официально нечего делать в таком месте.

— Тогда другой вопрос: почему на абсолютно всей рекламе до сих пор показываются только конвенционально красивые люди? Из-за чего мы так боимся поместить на баннеры настоящего человека без фотошопа?

— Это распространенная проблема, вызванная зашоренностью и низким уровнем просвещенности. До сих пор людям тяжело понять и принять, что в рекламе должны сниматься живые, а не отфотошопленные куклы и идеализированные модели. Понимание того, что с ними надо работать, придет не ранее понимания, что женщина — человек.

Я пытаюсь изменить все силами агентства: иногда получается, а иногда нет. Это довольно рискованно, тяжело, больно и плохо. «Мамихлапинатана» — одна из немногих, кто пытается делать хоть что-то интересное. У нас работают, не побоюсь этого слова, реально лучшие представители рынка со всей России. Мы объясняем рекламодателям простую вещь: читатель должен быть счастлив, иначе продукт не продастся. Поэтому любой контент должен быть качественным. Такое понимание приживается, но не сразу.

— «Мамихлапинатана» в том числе создает целые медиа по типу memini.ru, но мы знаем, что куча классных медиа не окупается, а живет только за счет вливаний инвесторов, крошечных денег с краудфандинга и рекламы. Медиаартель, получается, что-то вроде фабрики по производству тонущих кораблей?

— Нет. Это же корпоративное медиа, которое только выигрывает от трансляции уникальной экспертизы, что для компаний гораздо лучше и выгоднее блогов. Пользы от такого журнала в любом случае больше, чем от постов «У нас сегодня день трудовика».

— Окей, а что можно сделать, чтобы люди подхватывали активизм, который присутствует в качественной рекламе? Не генерировали массу мемов, а действительно пошли и делали хорошие кампании? Есть ощущение, что многие живут в своем мире и уверены, будто весь ужас вокруг происходит не с ними.

— Я бы не сказала. Опыт общения с читателями показал, что они правда заражаются идеями, просто их действий бывает не слышно, страна очень большая. И никто не говорил, что будет легко — обычно ты делаешь добро и получаешь за это по жопе. К сожалению, мы работаем в таких условиях. Поэтому когда меня называют ненормальной, я отвечаю, что так и есть. А вы видели, чтобы нормальному человеку было не наплевать, что происходит с другими людьми? Нет. Нормальным до п***ы [безразлично], какие проблемы у общества: меня не угнетают и до свидания. Нужно быть реально ненормальным, чтобы что-то делать.

— А к вашему проекту Breaking Mad с его «ненормальностью» были претензии со стороны властей? Например, относительно «фейковых» новостей?

— Попытки государства ввести цензуру были давно, и текущая ситуация — не первая и не последняя. Посмотрим, что выйдет. Как любит говорить главный редактор проекта Света: «Все уже посидели — и ты посидишь», — и ставит следующую новость. Жизнь в России непредсказуема: никогда не знаешь, что кому не понравится и за что тебя позовут в суд. Есть только два варианта: либо ничего не делать и не писать, либо ждать, что ты сядешь. К сожалению.

— В последнее время складывается впечатление, что «опасный» острый юмор все же сходит на нет и перестает пользоваться популярностью.

— Я всегда говорю клиентам, которые хотят использовать формат «Лентача», что не надо так делать — это было классно и смешно пять лет назад. Маркетологи вот до сих пор не могут понять, почему прошла эпоха, когда они могли говорить с женщинами в интернете как с мясом. Но она кончилась так же, как и эпоха смешных картинок к новостям. Просто приелось.

— А что сейчас интересно?

— Надо думать. Breaking Mad в свое время сразу прославился, так как он беспрецедентен: в нем уникальные заголовки и уникальный черный юмор со слоганами вроде «Не бежим впереди катафалка» и «Первый по трупам». В то же время проект не чернуха, от которой бегут. Я страшное сделала смешным, в этом искусство.

Без ложной скромности могу сказать, что задаю тренды, а не бегу за ними. Сейчас вся Россия в тренде на «Пересядь», а Лента.ру до сих пор пользуется мемами с фразой «и умер» из Breaking Mad. В свое время это было смешно и необычно, но я это делала в стебном режиме, а они воспроизводят на полном серьезе и говорят, что сами все придумали. Демиургов, которые умеют задавать тренды, в пять раз меньше, чем тех, кто за ними следует. Но я считаю, что если вы работаете в медиа, то должны быть поездом, под который все попадают или за которым все бегут.

— Большие человечные и человеческие истории, которые делает «Батенька», не являются новым трендом?

— Мы одно время думали, что у аудитории клиповое мышление и она не воспринимает длинные тексты, но к счастью, это не так. «Медиатор» уже несколько лет дает нам награду «самое дочитываемое СМИ», и люди реально внимательно читают и дочитывают, больше 70% дочитываемость — офигительный показатель. На самом деле все хотят длинные тексты, вопрос когда, где и какие — нужно искать подачу и формат. В соцсетях сейчас очень много говна и мусора, и когда сидишь в этих прошлогодних мемах, не можешь пробраться к качественному контенту. Но мы пытаемся-пытаемся и пробиваемся. Я вижу, что у людей есть голод относительно больших человеческих историй — всегда интересно, что там происходит у других.

Фото: Кирилл Михайлов

Strelka Press издала книгу «Тактический урбанизм. Краткосрочные действия — долгосрочные перемены» Майка Лайдона и Энтони Гарсиа в переводе Любови Сумм и Алексея Огнева. Она посвящена теории малых дел в сфере городского развития, а именно способам изменить город и сделать его приятнее для жителей.

С разрешения издательства Enter публикует отрывок, который рассказывает, как превратить большую парковку в открытое общественное пространство законно силами горожан-активистов. Книга появится в продаже в начале апреля.

Первый современный парклет, еще в качестве бета-версии, появился, как принято считать, в 2005 году в Сан-Франциско благодаря усилиям студии искусств и дизайна Rebar. Но мало кому известно, что уже в 2001-м в Гамильтоне, Онтарио, проводились так называемые вечеринки с парковочным счетчиком. Местные активисты занимали платные парковки и приглашали сограждан: «Берите с собой музыкальные инструменты, противогазы (от смога), баннеры, дорожные знаки, велосипеды, роликовые коньки, коляски и кухонные раковины, помогите проложить путь к будущему, свободному от машин». Трудно определить, послужил ли этот ранний проект источником вдохновения для Rebar, когда студия решилась организовать то, что можно бы назвать предтечей парклета, — День парк(инг)а.

Произошло это так: в 2005 году руководители дизайнерской студии Rebar в Сан-Франциско после обеда вышли из своего офиса, перешли через дорогу и принялись обустраивать на платной парковке мини-парк. Они поставили скамью, разостлали рулон газона, воткнули дерево, чтобы давало тень, — вуаля! Платная парковка мгновенно превратилась в парк. Контролерша возмутилась: что это они делают? Но дизайнеры ответили, что заплатили по счетчику, и с полным правом расположились на арендованном участке. «Когда оплаченное время истекло, мы свернули газон, запаковали скамейку и дерево, подмели хорошенько и ушли», — вспоминает инициатор этой акции Блейн Меркер. Чем нарушать правила и «задним числом просить прощения» — нередко тактические урбанисты действуют именно так, — Rebar предпочла другую, тоже хорошо известную стратегию: нашла дыру в системе. Нигде ведь не сказано, что парковку нельзя использовать как мини-парк, лишь бы по счетчику было уплачено. Опять-таки, говоря словами Блейна Меркера: «Мы заранее изучили правила, так что знали… мы ничего не нарушаем. Мы действовали в полном согласии с законом… воспользовались прорехой в законодательстве, чтобы сделать свое заявление».

Этот тактический ход получил название День парк(инг)а, и за считанные недели фотографии с первого мероприятия облетели Сеть. Rebar получила десятки запросов — провести День парк(инг)а в других городах. «Мы решили не воспроизводить одну и ту же инсталляцию, а предложить наш проект в качестве “открытого источника”, снабдить его подробным руководством — и пусть люди создают собственные парки без активного участия Rebar».

Дальнейшее, как говорится, история. Несколько лет спустя в Сан-Франциско начались масштабные преобразования паркингов в парки, то есть мечта Rebar полностью воплотилась. Мэрия в сотрудничестве с местным бизнесом и владельцами домов запустила ставшую ныне знаменитой программу парклетов. И хотя проблем у Сан-Франциско по-прежнему хватает, теперь активистам и урбанистам, действующим в не столь прогрессивных городах, приходится решать вопрос, каким образом дух парк(инг)а можно распространить в их местах проживания и добиться долгосрочных перемен такого же масштаба, как в Сан-Франциско.

Расцвет парклетов

День парк(инг)а превратился в ежегодное мероприятие, которое проводится во множестве городов по всему миру в третью пятницу сентября, и благодаря этому достаточно скромному празднику тактического урбанизма рождаются новые инициативы и стартуют долгосрочные программы пилотных парклетов. Сан-Франциско использовал идею парклетов в проекте «Парки вместо мостовой», в рамках которого город освоил малоиспользуемое уличное пространство и без лишних затрат превратил его в небольшие низкозатратные площади и парки. Также в Сан-Франциско разработана официальная инструкция «Как превратить мостовые в парки». Наглядное и удобное пособие объясняет, как оформлять парклеты и получать одобрение городских властей, и напоминает: парклеты задумываются как общественное пространство и потому должны быть удобны для каждого — и для тех, кто приходит сюда поесть, и для тех, кого интересуют распродажи, и для тех, кто хочет поддержать своими деньгами местный бизнес.

Теперь в Сан-Франциско насчитывается более сорока парклетов, десятки проходят процесс лицензирования, еще на многие уже поданы заявки. Эта программа в свою очередь вдохновила многие города, от Филадельфии до Гранд-Рэпидс в Мичигане, на создание собственных аналогичных проектов. Так, в Нью-Йорке парклеты впервые протестировали после того, как группа владельцев кафе Нижнего Манхэттена обратилась в департамент транспорта с просьбой выдать разрешение на установку посадочных мест на парковках рядом с их заведениями. Им не удавалось организовать традиционные столики под открытым небом, потому что согласно городскому законодательству тротуары были заужены. Городские власти решили сотрудничать с владельцами кафе и обратились за советом к планировщикам из Сан-Франциско, уже имевшим опыт обустройства парклетов в собственном городе. Первые временные кафе появились в Нижнем Манхэттене в 2010 году на Перлстрит. Эдвард Джанофф, отвечавший за планирование в департаменте транспорта, пояснил: «Парклеты идеально соответствуют той идее, которую стараются продвигать городские власти, а именно: функция улиц может меняться во времени. Лишь потому что улица мостится асфальтом и бетоном, ее использование не обязано быть столь жестким. Иногда она служит для проезда, а в другой раз — для прогулок пешком и сидячего досуга. Гибкость достижима».

Расчетная цена постоянного парклета, разумеется, для каждого города своя и может достигать 20 000 долларов, включая затраты на получение лицензии и возмещение городу утраченных доходов от парковки. Нью-Йорк, как и Лос-Анджелес, подготовил несколько базовых дизайнов, чтобы сэкономить владельцам мелкого бизнеса расходы на собственные разработки. Как и любая другая инсталляция на проезжей части, парклеты обустраиваются только по специальной заявке, в соответствии с определенными предписаниями. Требуется также согласие местных жителей и страховка — все это в каждом городе индивидуально.

Еще одно «дитя» парклета — паркмобиль. Впервые этот вариант был предложен в районе Сан-Франциско Йерба-Буэна в 2011 году. Паркмобили — это оставшиеся после строительства мусорные контейнеры, которые превращаются в маленькие зеленые оазисы посреди города. Разумеется, паркомобили не служат в качестве ящиков для мусора, а предоставляют жителям района совсем иные удобства. Креативная идея авторов этого проекта состояла в том, чтобы воспользоваться городским законом, согласно которому мусорные контейнеры можно оставлять на уличных парковках на целых полгода, прежде чем вывозить их в другое место. Очередная дыра в законе оказалась как нельзя более кстати для тех, кто хотел предъявить согражданам мгновенный (и мобильный) эффект, который должен был проявиться после осуществления десятилетнего стратегического плана, названного его приверженцами «мечтой и дорожной картой для формирования нового общественного пространства в районе Йерба-Буэна». Стратегический план включал в себя 36 проектов; ведущую роль в его реализации играла фирма CMG Landscape Architecture, которая привлекла местных жителей и предпринимателей по всему району. Предполагалось расширение тротуаров, разметка пешеходных переходов, временное превращение проулков в пешеходные зоны или улицы.

Следуя городским правилам, паркомобили каждые полгода перемещаются на другое место, и таким образом уличный пейзаж становится более динамичным и разные уголки района по очереди могут воспользоваться этими благами: островком зелени, возможностью посидеть под открытым небом. Своим появлением паркмобили вынуждают обратить внимание на потребность в среде, благоприятной для пешеходов, и на то, как легко украсить городское пространство: стоит лишь добавить немного растительности и мест для сидения. Эта инициатива опирается на традицию Сан-Франциско находить гибкие, точечные меры воздействия на городской ландшафт в целом.

История парклетов лишний раз демонстрирует, как быстро хорошие идеи распространяются от города к городу. Глава департамента муниципального транспорта Сан-Франциско Эд Рейскин в ту пору заявил: «Мне кажется, наши представления о возможном расширились, когда Джанет [Садик-Хан] приехала и поделилась с нами тем, что ей удалось сделать в Нью-Йорке. Есть целый спектр подходов к такого рода преображению улиц, и некоторые способы, такие как создание пешеходных зон и парклетов, можно применить очень легко и быстро и тем самым посеять семена будущих долгосрочных перемен».

Изображения: Саша Спи 

В Казани непросто найти людей, которые занимаются проектами, известными на федеральном уровне. Одна из них — Светлана Лукьянова, соосновательница независимого издательства No Kidding, преподаватель российских писательских курсов для женщин Write like a Grrrl, автор и исполнительница песен группы ЯNА и ведущая подкаста «ту мач информейшн».

Enter встретился со Светланой и поговорил о правах российских женщин, возвращении Ивана Колпакова в [редакцию медиа, ныне признанного нежелательной организацией], феминитивах и создании текстов песен.

«Гораздо проще ловить феминисток, чем ультраправых»

С самого детства мне была интересна тема несправедливости. Еще в школе я писала работу про еврейский вопрос по творчеству Анатолия Алексина, потому что было любопытно изучить разные виды угнетения, и в эту систему отлично легла защита прав женщин. Лет семь назад начала читать феминисток в ЖЖ и часто соглашалась с тем, о чем они писали — видела примеры описываемых явлений в жизни. В то время мы уже работали вместе с Сашей Шадриной (соосновательница No Kidding Press и курсов Write Like a Grrrl в России, — прим. Enter) и она предложила делать блог. Мы долго решали, что бы это могло быть, и пришли к детской литературе, а так как параллельно увлеклись изучением феминизма, то в результате у нас получился блог про детскую и подростковую культуру с точки зрения интерсекционального феминизма.

Позже появилась наша группа во «ВКонтакте», я стала сидеть в других сообществах и однажды написала, что ищу феминисток из Казани, чтобы организовать книжный клуб. Набралось какое-то количество девушек, мы завели чат, встретились и прообщались шесть часов подряд о разном. К слову, эта группа до сих пор существует и мы так и не прочли ни одной книги. Сейчас в Казани есть движение «Фем Кызлар», они проводят открытые микрофоны, занимаются культурным активизмом. На «микрофонах» я узнала, что подрастает новое поколение феминисток из девочек 20-25 лет, они начали объединяться, что-то придумывать, и это очень классно.

В других городах России сейчас активизм более заметен: например, в Питере уже давно проходят всякие феминистские мероприятия, на первомай бывает фем-колонна. Девушки проводят уличные перформансы, вроде «рожай мясо» или засыпания мужчин цветами восьмого марта. На подобные действия никто не дает никакого разрешения — ты просто идешь, занимаешься этим и своей практикой проверяешь границы дозволенного. Перформансов и наказаний за них не существует в российском праве, у активистов есть юридическая поддержка, поэтому все в относительном порядке. При том у нас действует закон об экстремизме, под который иногда попадают правозащитные сообщества. Гораздо проще ловить феминисток, чем ультраправых, потому что вторые могут оказать агрессивное сопротивление — не могу вспомнить, чтобы феминистка «наваляла» полиции. Мне сложно комментировать нашу политику, но в принципе права женщин и человека вообще в России — не самая модная тема; наоборот, есть тенденция к их урезанию. Видимо, в защите прав кроется какая-то опасность.

«Феминизм не считает, что надо любить мужчин»

Мы постоянно боремся с декриминализацией домашнего насилия и сталкиваемся с бесконечными петициями, которые проталкивают закон. Повестка не исчезает с радаров, но у законодателей простая логика: «Как, домашнее насилие? Семья — это святое! Не надо туда лезть». Мне кажется, многое в России базируется на идеях, а не на фактах: опять же бесконечный диалог вокруг абортов, которые надо запретить и научить детей, что сексом заниматься не стоит. Хотя в СССР уже был период, когда запретили аборты, и тогда очень сильно подскочила смертность, цинично говоря, «женщин в самом работоспособном возрасте», что плохо для государства. В то же время опыт других стран демонстрирует связь между качеством сексуального образования и сокращением статистики нежелательных беременностей — пропаганда воздержания не оказывает такого эффекта. Декриминализация домашнего насилия приводит к убийствам детей, женщин и мужчин в результате самозащиты. Вот вам «семейные ценности». Но этот подход факты не учитывает, просто «должно работать, потому что мы так хотим».

Если открыть какие-нибудь учебники ОБЖ, можно увидеть главу типа «Как не попасть в беду» для девочек, то есть «Как не быть изнасилованной»: «так не одевайся», «не ходи по темной улице», «не выходи из дома, не совершай ошибку». Вместе с тем нет никакого образования, которое говорило бы, что нельзя насиловать людей. Статистика показывает: насильственные действия в большинстве своем совершают знакомые люди в месте, куда жертва сама пришла, потому что доверяла. И люди все равно транслируют логику «сама виновата», что бы ни случилось, потому что девочка должна соблюдать определенные правила поведения, тогда она молодец и все с ней хорошо. А если с тобой все-таки произошло что-то плохое, ты нарушила какой-то неписаный закон. И при этом именно феминисток обвиняют в том, что мы транслируем идею, будто все мужчины — насильники, и от них надо держаться подальше.

На самом деле они говорят: «Посмотрите, это мир, в котором мы живем. Мир, в котором многие мужчины не понимают слова “нет”, потому что их этому не учат. Мир, в котором огромное количество мужчин не платят алименты, предпочитают зачать ребенка и свалить в закат». Выводы делайте сами. Феминизм не считает, что надо любить мужчин, и отличается от патриархального мира, в котором женщина должна непременно сидеть на игле мужского одобрения. Просто факты такие, хотите или не хотите.

«с репутацией «за все хорошее, против всего плохого» покончено»

Возвращение Ивана Колпакова — потеря для [редакции медиа, ныне признанного нежелательной организацией]. Эта новость вокруг меня освещалась очень немногословно: люди не пишут больших постов, потому что всем все понятно. Они делают репосты белого текста на черном фоне «Колпаков стал редактором» и, я думаю, чувствуют большое разочарование. В первую очередь в издании, которое было символом свободы мысли, «европейских ценностей» и всего того, к чему мы так стремимся. [Медиа, ныне признанное нежелательной организацией] нас предало.

Сначала редакция сделала плохую вещь, потом все-таки исправилась и многие искренне считали, что это большой шаг — признать свою ошибку. Но оказалась хитрее: затестила реакцию, поставила нарушителя на другую должность и затем вернула все на свои места. Теперь с ее репутацией «за все хорошее, против всего плохого» покончено.

Кроме того, никто не написал про казанскую историю с Мухарлямовым (педагога подозревают в совращении несовершеннолетних учениц, материал об этом вышел на «Площади Свободы», — прим. Enter), хотя раньше [редакция медиа, ныне признанного нежелательной организацией] сто процентов поддержала бы эту тему. Возможно, этого не случилось, потому что у них самих непростая ситуация, или они теперь боятся освещать такие истории, чтобы не получить в очередной раз в комментариях «А что там ваш Колпаков со своими руками?». Получается, между Колпаковым и темой харассмента и насилия [редакция медиа, ныне признанного нежелательной организацией] выбрала первый вариант.

«Капитализм победил патриархат»

Третья волна феминизма приносит больше пользы каждой женщине индивидуально. Потому что это освобождение от стереотипов в первую очередь внутри себя, понимание, что ты не обязана жить так, как тебе говорят общество и телевизор. Даже если учитывать кейсы с женским обрезанием и наказаниями за неношение хиджаба, 2019-й — лучший год для женщин среди всех. Мне хочется верить, что это постоянный путь наверх, хотя практика показывает, что иногда бывают какие-то прорывы и откаты. В общем-то это происходит потому, что патриархат удобен для выстраивания политики: нужно постоянно повышать демографию, а это сложно сделать за счет улучшения положения женщин. Наоборот, нужно со школы говорить, что необходимо быть матерью, запрещать аборты и сводить их функции к рождению. Как бы люди ни хотели добиться такого положения дел, я все же думаю, что это нереально. Говорят, капитализм победил патриархат, потому что выгодно, чтобы женщины работали, зарабатывали деньги и тратили их. Может это и не лучшая сила, которая могла одержать победу, но тем не менее. Я думаю, чтобы феминизм разросся сильнее, нужно просто не запрещать интернет. Все прорастет именно снизу, а в государственную поддержку этой идеологии я верю слабо.

Один из примеров низовых инициатив — феминитивы. Еще когда я училась на филфаке, нам говорили, что есть такая проблема: суффиксы, присоединенные к «мужским» словам, образуют существительное, означающее жену профессионала, а не женщину-профессионала, но все изменится. Появление феминитивов в сети резало глаза и уши, но со временем я поняла их идеологическую составляющую, начала использовать в своей речи и использую до сих пор в зависимости от ситуации. Иногда могу произнести несловарный феминитив и подумать: «Ой, а что произошло?» Наверное, это работает в большой перспективе. Говорят же, что феминистки занимаются какой-то фигней вместо реальных проблем, но все это — маленькие кусочки большого пазла, и он постепенно собирается.

«Мы слишком маленькие, чтобы заниматься тем, что совсем не идет»

В этом году No Kidding Press, как и другие издательства и издания, интересует тема сексуальности. Это логично — взгляд на сексуальность меняется прямо сейчас, появляются новые нормы, поднимаются новые вопросы. Люди пока плохо ориентируются в меняющемся мире. Со своей стороны мы делаем сборник про сексуальность на основе текстов, которые нам прислали авторки. Open call был объявлен еще летом, но мы сделали паузу на отбор, так как многие писали тяжелые тексты про насилие и редакторы немного выгорели. Думаю, что сборник выйдет летом 2019 года, сейчас мы к нему постепенно возвращаемся.

На самом деле мы не феминистское издательство — мы не издаем академические книги по феминизму и наша литература не такая маргинальная, как может показаться на первый взгляд. Издавать мы планируем не только женщин. В печать идет то, что нам самим нравится и кажется важным, потому что редакторкам потом с этим текстом буквально жить. Сейчас, к примеру, нам с Сашей Шадриной интересна автобиографическая литература, женский опыт, экспериментальная форма и просто хорошие истории — такие, которые рассказывают нам что-то про устройство мира и человеческой жизни.

Русскоязычных авторов мы тоже готовы печатать. Нам на почту приходят тексты потенциальных книг, мы все читаем, правда, не отвечаем, если не нравится — и не важно, какой у автора опыт. И даже качество текста тут не играет главную роль. Гораздо значимее чувство, что книгу хочется читать дальше. Мы слишком маленькие, чтобы заниматься тем, что совсем не идет: нас три человека, существующих в интернет-офисе между городами, и очень важно, чтобы все были довольны и счастливы.

К примеру, раньше на сайте выходил блог, и он просуществовал до того момента, пока на его наполнение хватало сил и времени, так как шансов на монетизацию не было. Архив сохранился, но пока вернуть его не доходят руки, так что мы больше не медиа, а издательство и курсы.

«Дискриминация женщин в литературе существует, но доказать это я не могу»

Write like a Grrrl были начаты как женские курсы Кэрри Райан в Британии, и женскими их делает не наличие особых правил письма, а состав группы. Так комфортнее обсуждать некоторые темы, нет страха, что кто-то тебя не поймет, и сама обстановка помогает подобраться писательству. В Казани на курсы набирается меньше участниц, чем в Москве, но связано это не с популярностью, а со стоимостью и количеством жителей в городах. Меня радует, что участницы курсов разные по возрасту и интересам, хотя раньше приходили преимущественно молодые девушки. Всех их объединяет опыт жизни женщины, который все же у многих пересекается. Мы всегда находим, о чем поговорить, сравниваем со своим опытом тексты про те же отношения, все это дико увлекательно.

Интересно, что у казанских писательниц популярна сказочная тема, фантастика, фэнтези, хотя в Москве большинство пишет реалистические тексты. Мы не ставим никаких ограничений по жанру, и я не думаю, что уход в фантастику связан с эскапизмом. Все равно люди пишут о себе, потому что у них нет другого опыта. Это нормально, что они любят разные жанры, у нас на курсах постоянно бывают такие обсуждения. Одни могут искренне не понимать, почему кто-то предпочитает сказку рассказу о девушке из соседнего подъезда, но поддерживать друг друга, и это здорово.

К счастью, сейчас в России нет официальных и полуофициальных ограничений, распространяющихся на писательниц. Издательства свободно публикуют разные произведения от женщин и девушек, но единственная проблема — авторки практически не зарабатывают, хоть это и не связано с гендером. От именитых писателей на лекциях, в интервью и даже в писательских школах можно услышать мнение, что женщина никогда ничего гениального не напишет, что делает она это каким-то не таким органом, как мужчина. Пелевин даже в книжку такие свежие размышления вставил. Но на институциональном уровне этого не заметно.

Подозреваю, что какая-то дискриминация женщин в литературе все-таки существует, но доказать не могу.

«Главными остаются искренность и честный откровенный голос»

Помимо работы в издательстве и на курсах я уделяю время сторонним проектам, пишу рассказы и поставила иммерсивный спектакль. Он игрался всего один раз: на фестивале «Ребра Евы» нужно было представить визуальное искусство, поэтому я срочно придумала двадцатиминутную постановку и нашла актрису. Мы уже начали готовиться, но за неделю до поездки в Питер у нее умер дедушка, что перекликается с сюжетом, и она просто не могла играть. На помощь мне пришла активистка-режиссер Алена Бударина из Тольятти, благодаря которой состоялся единственный показ.

«В день, когда умер мой дедушка» — история про молодую девушку, которая находится в отношениях с хорошим парнем, с удовольствием занимается с ним сексом. Но однажды она оказывается в ситуации, когда соглашается на секс, не желая того. Спектакль исследует причины, которые побудили ее дать согласие. Сам он играется только чтобы зрители обсудили и придумали, как нам изменить общество и избежать подобных ситуаций. Мне бы очень хотелось повторить спектакль в Казани, тем более, что это несложно, но пока не хватает на это времени.

Мой любимый проект сейчас — группа ЯNА, у которой пока нет ни одной записи. У нас точно есть стиль, и все, что ни делается, в него попадает. Самое главное в нем — искренность и честный откровенный голос. Наш первый альбом будет называться «Грустные песни про любовь».

Проект начался неожиданно: сначала я придумала мелодию и очень этому удивилась. Показала ее Айдару (Айдар Хуснутдинов — муж Светланы, участник группы Djinn City и ЯNА, — прим. Enter), он попросил разрешения использовать ее и на следующий день показал целую аранжировку. Конечно, мне стало обидно и завидно: «В смысле? Это я придумала, и сейчас он будет это играть?», — так что я придумала текст и сделала первую песню. Теперь процесс уже более структурирован: я придумываю и приношу тексты и мелодии, наигранные на укулеле, Игорь Шемякин пишет аранжировки, Тимур Митронин придумывает гитарные партии.

Сочинение песен у меня происходит иначе, чем написание рассказов, хотя я и использую свой опыт в создании текстов: знаю, как добавлять цепляющие детали. В песнях многое получается спонтанно и легко. Придумывать помогают записи из документа в телефоне, в котором я храню строчки и образы — позже их можно «примерить» на музыку, что-то добавить, изменить. Со временем в голове стали появляться целые идеи песен. К примеру, однажды я захотела написать песню про то, как все запрещают, под впечатлением от ситуации с Хаски. Она должна была получиться абсолютно панковской, с припевом «Мама недовольна поведением, я просидела дома все воскресенье», но когда я села писать музыку, вышла супергрустная и супермедленная песня вообще без этих строк. Может, этого протеста просто во мне нет.

Фото: Кирилл Михайлов
Спасибо за помощь в проведении съемок цветочному магазину Sisters

Недавно Лево-Булачная пополнилась новой кофейней. Проект «Фильтр», который успел попасть, кажется, во все инстаграмы жителей города, создал основатель Divan Coffee Ильдар Габидуллин. Ставка в нем сделала на фильтр-кофе от чемпиона мира по обжарке зерна из Самары, а соседствует с кофейней маленький секонд-хенд с селективной винтажной одеждой.

Enter побывал в новом месте и выяснил, как заведение всего за неделю приобрело популярность у фрилансеров, студентов, поклонников кофе и здорового питания.

Концепция и дизайн

Магазин

Под пространство магазина в «Фильтре» уделено несколько вешалок и полочка у стены под лестницей. На них отобранная одежда от европейского поставщика, одного из немногих, кто готов на селективные поставки. При первом впечатлении кажется, что одежда подходит только мужчинам, но на самом деле это не так: хоть платьев и юбок здесь нет, вещи подойдут кому угодно. Среди них кэжуальные рубашки, поло, куртки, шапки и так далее, разве что за исключением обуви. На вешалке в «Фильтре» можно оставить и свою вещь в хорошем состоянии — ее оценят и договорятся с владельцами о стоимости. Могут выкупить сразу или повесить до момента продажи, а затем рассчитаться.

Со временем магазин разрастется, но так как места мало, скорее всего, часть вещей будет храниться на отдельном складе. Весь ассортимент разместят на отдельном сайте и в соцсетях, причем одежду смогут купить жители других городов страны. Ноунеймов нет и не будет: по разбросу это outdoor-бренды, как The North Face или Patagonia, а также Paul & Shark и достаточно много Carhartt. Вещи продаются гораздо дешевле, чем они стоили бы в магазине — ценник редко превышает 2 000 рублей.

В нашей маленькой кофейне мы хотим развивать культуру фильтр-кофе, знакомить аудиторию с этим напитком, к которому до последнего времени относились немного с пренебрежением. Думали, что это «бытовой» и совершенно невкусный вариант, хотя именно в фильтре вкус зерна раскрывается не хуже, чем в альтернативе. Большой плюс в том, что мы можем подавать напитки очень быстро — заваривается сразу от шести до десяти порций, остается забрать чашку и расплатиться.

Постепенно у «Фильтра» появится свой стильный мерч — он точно будет включать шоперы и поло, а ближе к лету мы планируем обустроить открытое пространство на территории близлежащей неиспользуемой парковки. С наступлением тепла обновится меню: в него войдут освежающие напитки.