Автор: Антон Хитров

Прямо сейчас театры со всего мира делятся записями спектаклей в онлайне — из-за карантина они не могут работать в обычном режиме. Ситуация уникальная: вы можете составить у себя в голове полную карту современного театра, не выезжая из города и даже не выходя из дома. Колумнист Enter Антон Хитров предлагает план: на каждое направление — по спектаклю.

Помните:

• направлений гораздо больше. Здесь перечислены только самые заметные;
• один проект может принадлежать к двум или трем направлениям. Например, Home Visit Europe — это и партиципаторный театр, и документальный, и сайт-специфический.

Драматический театр

Что это такое

Ровно то, что вы представляете при слове «театр»: история, разыгранная в лицах. Главные ингредиенты драматического театра — актер и текст. Этим драма отличается от оперы, балета, пантомимы, театра кукол и тех относительно новых направлений, которые называют зонтичным термином «постдрама». У драматического спектакля всегда есть литературная основа: пьеса, рассказ, роман, поэма — или хотя бы примерный сценарий, если артисты собираются импровизировать, как в итальянской комедии масок.

Что посмотреть

«К. И. из «Преступления»» — легендарный моноспектакль Оксаны Мысиной в режиссуре Камы Гинкаса, который не сходит со сцены уже четверть века и по-прежнему смотрится современным. К. И. — Катерина Ивановна, обнищавшая, но гордая дворянка из «Преступления и наказания». Ссылка на трансляцию появится в соцсетях театра 20 апреля в 19:00.

Постдраматический театр

Что это такое

Это театр, которому неинтересно рассказывать истории. В постдраматическом спектакле нет задачи, чтобы зрители сопереживали персонажам — да и персонажи, в принципе, необязательны. Корни современной постдрамы — в авангардном театре начала прошлого века: именно тогда режиссер объявил себя независимым художником, который не должен обслуживать замысел драматурга. Разница между «классическим» режиссерским театром и постдрамой в том, что последней литература вообще не нужна.

Что посмотреть

«Пермских богов» Дмитрия Волкострелова в пермском «Театре-Театре» — спектакль-эссе о разнице между городским и деревенским сознанием. Режиссера вдохновила знаменитая коллекция деревянных скульптур из местной галереи, которую собирали по храмам Пермского края. Ссылку на видео опубликуют в соцсетях театра 2 апреля в 17:00 по Москве, она будет работать еще сутки.

Интерпретационный театр

Что это такое

Режиссер работает с общеизвестным произведением — пьесой Чехова, романом Толстого или оперой Чайковского. Зрителей волнует не судьба героев, а новая трактовка знакомого сюжета. По сути, так работала самая древняя форма театра — античная трагедия: греки прекрасно знали, что случится с царем Эдипом или Медеей — Софокл и Еврипид не придумывали этих персонажей, а позаимствовали из мифов. Современный интерпретационный театр появился на рубеже XIX и XX веков — вместе с режиссурой в сегодняшнем смысле слова.

Что посмотреть

«Лес» Кирилла Серебренникова в МХТ им. Чехова — комедию Островского, безупречно вписанную в декорации брежневской эпохи. Если не смущают английские субтитры, добавьте к нему «Гамлета» Томаса Остермайера в берлинском Schaubühne — красивую, лаконичную и брутальную версию шекспировской пьесы с принцем-антигероем. Запись «Гамлета» будет доступна на сайте театра 1 апреля с 20:30 до 2:00 по московскому времени.

Визуальный театр

Что это такое

Если, пересказывая спектакль, вы вспоминаете сначала о пространстве, свете, видео, костюмах, а уже потом — об актерах и сюжете, скорее всего, это оно. На самом деле визуальная информация важна во всех видах театра, не считая радиоспектакли (театр это или нет — дискуссионный вопрос). Поэтому театр, о котором идет речь, было бы правильнее назвать просто «зрелищным», но неудачный термин уже прижился. Часто визуальный театр требует огромных денег, но некоторые режиссеры делают очень эффектные спектакли из подручных материалов вроде картона и старых тряпок.

Что посмотреть

«Ворона» Николая Рощина в Александринском театре. Маски, драконы, морские чудовища, фантастические машины — зрелищная режиссура как она есть. Спектакль будут показывать в соцсетях театра 25 и 26 апреля в 19:00.

Физический театр

Что это такое

Главный инструмент актера — не речь, а тело. Корни физического театра — в пантомиме, но сейчас его почти невозможно отделить от современного танца, так тесно переплелись эти два направления.

Что посмотреть

Трилогию бельгийской компании Peeping Tom «Сад», «Гостиная», «Подвал». Эффектные спектакли в духе Рене Магритта, соотечественника режиссеров: на сцене — реалистичная, досконально проработанная декорация, но люди, которые ее населяют, ведут себя совсем не как в жизни.

Документальный театр

Что это такое

То же, что и нон-фикшн в литературе: факты вместо вымысла. В документальном театре XX века во главе угла стояла документальная пьеса — монтаж из разных источников, будь то интервью или архивные материалы. Современный нон-фикшн театр намного разнообразнее. Одни режиссеры заменяют артистов обычными людьми, способными рассказать о себе безо всяких посредников. Другие вовлекают зрителей в игры, чтобы вместе разобраться, как работает дипломатия или мировая финансовая система.

Что посмотреть

Uncanny Valley немецко-швейцарской группы Rimini Protokoll — монолог писателя Томаса Мелле о киборгах и андроидах (по-английски). Самого Мелле на сцене нет — его подменяет робот-двойник. Или, как вариант, любой спектакль из их цикла 100% City — это занимательная инфографика о городе, составленная из живых людей (по-английски или с английскими субтитрами).

Сайт-специфический театр

Что это такое

Вместо того, чтобы делать декорацию в театральных цехах, режиссер и художник находят готовую. Это может быть улица, фабрика, церковь, парк и даже вагон метро. Сайт-специфический спектакль нельзя перенести на другую площадку — вернее, можно, но это будет уже другой проект.

Что посмотреть

«Свинарку и пастуха» в «Мобильном художественном театре». Это захватывающий рассказ о ВДНХ и музыкальной комедии Ивана Пырьева, которую там снимали. Вообще, все спектакли проекта работают по принципу дополненной реальности: вы качаете трек, а потом гуляете по городу в наушниках и видите в нем больше, чем обычно. Но сейчас это вполне можно слушать как обычный радиотеатр.

Партиципаторный театр

Что это такое

Вам можно и нужно вмешиваться в спектакль. Если это фикшн, зрители подыгрывают актерам и в каком-то смысле сами становятся актерами (ну или участниками ролевой игры). Хороший партиципаторный проект — это что-то вроде теста: вы можете ничего не понять о мировоззрении режиссера, но наверняка узнаете нечто важное о себе. И еще: вы наверняка слышали об иммерсивном театре — в 2010-х это был невероятно популярный формат. В иммерсивном спектакле нет четвертой стены: зрители и актеры делят одно пространство. А вот взаимодействовать им необязательно. Другими словами, любой партиципаторный спектакль — иммерсивный, но не наоборот.

Что посмотреть

Home Visit Europe тех же Rimini Protokoll — настольную игру о европейской дипломатии (с английскими субтитрами). Зрители приходят домой к незнакомому человеку, собираются за длинным столом, на котором нарисована карта континента, и сражаются за самый большой кусок пирога — в буквальном, а не переносном смысле. Конечно, в таких проектах лучше участвовать самому — но наблюдать тоже интересно.

Междисциплинарный театр

Что это такое

Проекты, в которых встречаются разные виды искусства — драма и куклы, опера и инсталляция, танец и видеоарт. Строго говоря, под определение подходит большинство спектаклей, ведь это почти всегда коллаборация разных художников: актера, режиссера, сценографа, драматурга, композитора и так далее. Обычно термин употребляют, если комбинация совсем уж непривычная.

Что посмотреть

«Закрой мне глаза» — проект хореографа Анны Абалихиной и оперного драматурга Ильи Кухаренко, в котором вокал встречается с современным танцем. Основа спектакля — двенадцать песен разных эпох, от XVII до XX века.

Изображения: Саша Спи

Netflix показывает пятый сезон «Лучше звоните Солу» — спин-оффа «Во все тяжкие». Сериал рассказывает предысторию одного из второстепенных героев: честный, но невезучий адвокат мало-помалу превращается в успешного жулика. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает, почему это шоу — один из немногих проектов, способных оправдать само существование спин-оффов, приквелов и других заведомо вторичных форматов.

В пятом, предпоследнем сезоне Джимми МакГилл окончательно стал Солом Гудманом: бросил мечтать о карьере в солидной юридической фирме, открыл частную практику для мелких (и не очень) преступников, а скучный деловой стиль сменил на фирменные вырвиглазные рубашки. До встречи с метамфетаминовым королем Уолтером Уайтом остается совсем немного. Хотя, если подумать, кого это теперь волнует? Шоураннерам проекта — создателю оригинального сериала Винс Гиллиган и сценаристу Питеру Гулду удалось удивительное: написать и снять продолжение — точнее, предысторию — с бесспорной самостоятельной ценностью.

Тем, кто начал смотреть спин-офф из любви к оригинальному сериалу — а таких, мягко говоря, немало, судя по рекордным для американского ТВ рейтингам пилотного эпизода — было трудно привыкнуть к мысли, что перед ними совершенно другой продукт. Разумеется, Гулд и Гиллиган время от времени позволяют себе немного фансервиса, — то знакомое лицо мелькнет, то знакомое место, — но кое-какие принципиальные вещи радикально поменялись.

Во-первых, темп. Когда спин-офф только-только стартовал, фанаты предвкушали возвращение в мир «Во все тяжкие», рассчитывая, что юрист-неудачник Джимми МакГилл вот-вот обернется великолепным жуликом Солом Гудманом. Ждать пришлось пять лет — и даже сейчас это все еще другой герой, не тот, который помогал Уолтеру Уайту отмывать метамфетаминовые деньги. Для сравнения, в оригинальном сериале криминальное альтер-эго Уайта, Хайзенберг, проявляет себя в первом же сезоне. Поначалу «Сол» казался безбожно затянутой экспозицией — но со временем стало ясно: чем дольше Гиллиган и Гулд откладывают неизбежную метаморфозу персонажа, тем глубже прорабатывают ее причины.

Во-вторых, ставки. По сравнению с первоисточником «Лучше звоните Солу» — абсолютно вегетарианское шоу: в нем гораздо меньше насилия, а заглавный герой не рискует жизнью каждый день — не то что Уайт. Да, в сериале есть сюжетная линия Майка Эрмантраута и Гуса Фринга, будущих партнеров Хайзенберга по наркобизнесу — и она по духу куда ближе к оригинальному проекту, чем будничные похождения Джимми. Но МакГиллу, само собой, достается куда больше внимания.

В общем, Гулд и Гиллиган собрали перед экранами фанатов адреналинового шоу, где злодеев взрывали, а трупы растворяли в кислоте — и стали показывать им неторопливую историю о довольно-таки заурядной жизни незаурядного человека. «Лучше звоните Солу» — редчайший случай «побочного» проекта, который получился смелее, чем оригинал. Обычно сиквел, приквел или спин-офф — чисто коммерческая затея, и продюсерам такого проекта меньше всего хочется распугать фанатов, обманув их ожидания.

Хотя — какой обман? От наследия Уолтера Уайта новый сериал не открещивается: пускай по стилю это совсем другое шоу — идейно они очень близки. Мир Гиллигана по-прежнему вертится вокруг работы. Его любимые персонажи — перфекционисты-трудоголики, такие же, как и сам шоураннер. Они все подписались бы под откровением Уолтера из финальной серии «Во все тяжкие», где тот подвел итог своей преступной карьеры: «Я делал это для себя. Мне нравилось. У меня получалось». Наблюдать за людьми, которые просто хороши в чем-то — едва ли не главное удовольствие от обоих сериалов.

Спин-офф в этом плане даже превосходит оригинал: он расходует неприлично много времени на разную деловую рутину, вроде хитрых адвокатских бизнес-схем или бандитских конспиративных уловок. Эти мелочи могут никак не двигать историю — и все равно разжигают наше любопытство. В конце концов, секрет любого героя, способного увлечь публику — какая-нибудь суперсила, которую каждый не прочь заполучить. Суперсила Сола Гудмана, сделавшая его не только блестящим адвокатом, но и непревзойденным продавцом — тонкое, и видимо, врожденное понимание психологии, способность манипулировать кем угодно, от гособвинителя до мексиканского наркобарона.

В сущности, оба проекта — о талантах, которым не нашлось легального применения. Во вселенной Гиллигана недооцененный талант — самая опасная вещь на свете, гораздо страшнее, чем, например, алчность. Гениальный химик едва сводит концы с концами, бегая между школой и автомойкой: тревожного медицинского диагноза достаточно, чтобы превратить забитого учителя в жестокого наркоторговца. Выдающийся предприниматель растет в семье, где не ценят его способностей — и превращается в нечистоплотного юриста, первого помощника мафиозных боссов. Да, сценаристы вынуждают нас восхищаться героями — однако не забывают показывать и последствия их трудов. На совести Сола Гудмана пока нет ничего совсем уж чудовищного — но, судя по звоночкам из нового сезона, это вопрос времени.

«Золотая маска», главный театральный фестиваль страны, собирается сотрудничать с музеями Казани. С 22 по 26 апреля Институт театра — образовательный проект фестиваля — проведет в городе лабораторию Theatrum-2020: отобранные по заявкам участники — режиссеры, хореографы, художники, арт-менеджеры, критики, кураторы — придумают проекты с командами местных музеев. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает, какими бывают точки пересечения у музея и театра — и какая польза этим институциям друг от друга.

Лаборатория «Золотой маски» Theatrum проходит во второй раз. В прошлом году участников собрали в музейном комплексе «Вятское» под Ярославлем. Тогда формат был другим: музеи тоже могли подавать заявки, а география не ограничивалась одним городом. Правила поменяли, чтобы во время работы у участников и педагогов был доступ к музейным пространствам и коллекциям.

Кураторы Theatrum-2020 — московские театральные художники Ваня Боуден и Александр Барменков; оба занимались не только спектаклями, но и выставками. Сейчас они выбирают музеи, готовые присоединиться к проекту. То, что получится в итоге у каждой команды, не обязательно должно быть спектаклем: в музее театральный опыт можно применять по-разному. Как именно — участники узнают от лекторов и педагогов лаборатории во время теоретической части.

Идея появилась не на пустом месте. Во-первых, музеи не первый год сотрудничают с театрами — в том числе в России. Во-вторых, передовые современные музеи сами используют приемы театра, а театральные режиссеры и художники перенимают кое-какие принципы у музеев.

Тотальный музей

Четыре года назад в Вашингтоне открыли Национальный музей афроамериканской истории и культуры. Здание с ажурным фасадом строили три именитых архитектора: Дэвид Аджайе, Фил Фрилон и Джей Макс Бонд-младший. Посетителям показывают хижину рабов, тюремную вышку середины прошлого века (в то время среди заключенных преобладали чернокожие), вагон с отдельными сиденьями для пассажиров разных рас и много чего еще.

Но в одном из залов нет никаких экспонатов — только струи воды льются в бассейн из-под стеклянного купола. На музейных картах это место называется Двор Созерцания. Приходить сюда лучше всего в конце визита, ведь, по сути, солнечная комната с водопадом — архитектурный аналог многоточия: вам рассказали историю — эпилог сочините сами.

Или вот еще пример — Еврейский музей в Берлине по проекту звездного архитектора Даниэля Либескинда. За одной дверью посетителей ожидает Сад Исхода: 49 наклонных колонн, из каждой растет дерево. За другой — Башня Холокоста: гулкий, темный колодец с тонкой полоской дневного света под потолком.

Иносказание, а не только буквальность. Эмоции, а не только знания. Сегодня у музея может быть гораздо больше общего с театром, чем мы привыкли думать. Сад Исхода и Двор Созерцания — ни что иное, как тотальные инсталляции: такие, которые бесполезно осматривать снаружи — только изнутри. А у тотальных инсталляций много общего со спектаклями, разве что роль актеров выполняют зрители (автор этого термина, художник Илья Кабаков, создает работы, которые даже на вид очень похожи на театральные декорации).

Тотальная — важное слово: посетитель современного музея — уже не просто сторонний наблюдатель, он сопричастен истории, которую музей рассказывает. В театре четвертую стену сломали гораздо раньше, в начале прошлого века. А уж сейчас об иммерсивных (или тотальных) спектаклях не знает только ленивый.

Любовь к факту

В музеях полюбили поэтические образы, а в театре — факты: сцена давно перестала быть зоной чистого вымысла. Задача спектакля может быть один в один как у музея: показывать и осмыслять подлинные вещи или по крайней мере достоверные копии.

Такой «музей на сцене» — лучший способ популярно рассказать об истории самого театра: взять хотя бы спектакль Александринского театра «Маскарад. Воспоминания будущего». Режиссера Валерия Фокина занимала не столько пьеса Лермонтова, сколько ее знаменитая театральная трактовка — «Маскарад» Всеволода Мейерхольда, вышедший на той же сцене в революционном 1917-м.

Фокин объединился с театроведом Александром Чепуровым и показал петербургской публике настоящую научную реконструкцию. Ладно костюмы, сшитые по эскизам Александра Головина — даже артисты интонируют, как у Мейерхольда сто лет назад. Правда, восстанавливать чужую работу от начала до конца режиссер все-таки не стал, а предпочел вести с ней диалог: в «Воспоминаниях будущего» как бы чередуются два спектакля — начала прошлого века и современный.

Выставка фейков

Любовь к научному знанию — не единственное, что роднит современный театр и музей. В последние лет десять театральные режиссеры и художники стали перенимать у музеев, собственно, форму — появились спектакли, которые выглядят как залы с экспонатами. В таком театре зрителю достается больше свободы: он может ходить, как ему вздумается, подолгу задерживаться в интересных местах, если надо — даже выполнять задания, примеряя на себя функцию артиста.

Никто не требует, чтобы экспонаты в этом якобы музее были подлинными. «Музей инопланетного вторжения» — проект московского «Театра взаимных действий», объединения художников, которые из принципа работают без режиссера — рассказывал совершенно вымышленную историю. В 1989 году Томскую область будто бы посетили пришельцы — но в Советском Союзе шли грандиозные перемены, и про визит инопланетян все быстро забыли.

Зрители знакомились с научными сотрудниками музея, рассматривали макеты и артефакты, прекрасно осознавая, что все это понарошку. Но «Музей инопланетного вторжения» не был шуткой: речь шла о вполне реальных вещах — о страхе перед чужаком и о том, как важное, казалось бы, событие теряется в большой истории.

Готовая декорация

Как музеи сотрудничают с театрами? Формы симбиоза бывают разные, самая простая — спектакли в музейных залах. Сценария два. Первый: когда театр имеет дело с музеем современного искусства и работает в нейтральном выставочном пространстве вроде «белого куба», обычно предназначенном для картин, скульптур и инсталляций. Нюанс в том, что никакое пространство не может быть абсолютно нейтральным — ни театральное, ни музейное. Спектакль в художественном музее — это всегда заявление, причем с обеих сторон. Режиссер намекает (обычно вполне справедливо), что его работа ближе к современному искусству, чем к привычному драматическому театру. А руководство музея расписывается в том, что границы между дисциплинами для них — пустая условность: дескать, театр — это тоже «наше».

Второй сценарий — когда создатели спектакля работают с архитектурой и коллекцией музея, превращая их в готовую декорацию. Здесь музей ничем принципиально не отличается от парка, храма, библиотеки или завода: осваивать альтернативные площадки — в сегодняшнем театре обычная практика.

Отличный пример — Top Secret International прославленной немецко-швейцарской команды Rimini Protokoll. Это интерактивный нон-фикшн о спецслужбах: помимо интервью с экспертами публику ожидает краткий курс шпионской подготовки. Зрители участвуют в секретной операции, притворяясь рядовыми посетителями музея: никто не догадывается, что в наушниках у них — шпионский инструктаж, а не простой аудиогид. Декорация — всегда собрание древностей, в Берлине, например, это был Neues Museum. Помимо всего прочего, Top Secret International показывает экспонаты в новом свете: скажем, высеченные в камне чиновники Древнего Египта, по версии Rimini Protokoll, — предшественники современных спецслужб.

Поиск альтернативы

Еще один вариант, пожалуй, самый интересный — когда коллекция музея не просто очередная краска в палитре режиссера, а главный предмет исследования. Создатели проекта отталкиваются от нее, как в обычном драматическом спектакле — от пьесы. В сам музей публику можно вообще не приводить.

К примеру, спектакль Дмитрия Волкострелова «Пермские боги», сделанный в копродукции с Пермской художественной галереей, играют несколько поодаль — на малой сцене «Театра-Театра». В этой работе режиссер размышляет о пермской деревянной скульптуре и вообще о русской деревне — полухристианской, полуязыческой. За час с небольшим актеры проводят на сцене весь годовой цикл крестьянских работ, изредка прерываясь, чтобы почитать стихи поэтов о деревне или музейную книгу отзывов. Намек понятен: когда мы поэтизируем сельский быт или видим мастерство скульптора там, где крестьянин видел одушевленное существо — мы ничуть не приближаемся к пониманию той жизни. Скорее, даже наоборот.

Волкострелов смотрит на храмовую скульптуру пермских мастеров как режиссер или современный художник, а не как музейный куратор: его волнует не техника, не символика, а то, как мы сами смотрим на деревянных ангелов и святых — и что может сказать о нас это отношение.

Для музея работа с людьми театра — поиск альтернативы. В сущности, традиционный театр и традиционный музей — противоположности. В музее вы перемещаетесь свободно, в театре — сидите на стуле. Музей занимается реальностью, театр — вымыслом. Музей — про конкретику, а театр — про обобщения. Вот и получается, что движение друг к другу — прежде всего способ уйти от старого себя. Хотя бы ненадолго и в виде исключения.

Изображения: Саша Спи

Самые уродливые вещи на свете продаются в бюро ритуальных услуг, на прилавках с новогодними украшениями и в сувенирных магазинах: область символического — невероятно плодородная почва для дурного вкуса. Казалось бы, сувениры — это ерунда, и недостатки в их дизайне — не повод для переживаний. Но на самом деле не такая уж и ерунда.

Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает об одиннадцати нестыдных сувенирах со всего мира, — в том числе из Татарстана, — и рассуждает о принципах хорошего сувенирного дизайна.

City Icons — снежные шары из Италии

Шар со снегом — практически синоним китча: самый сентиментальный предмет, какой только можно вообразить, и к тому же почти всегда безобразный. Этот классический сувенир появился в Европе во второй половине XIX столетия вместе с десятками других уродливых безделушек, предназначенных новому потребителю — горожанину среднего класса. Но заведомо безвкусных вещей, видимо, не бывает: доказательство — коллекция City Icons от итальянского бренда Palomar и дизайнера Паоло Дель Эльче.

Это 18 снежных шаров со схематичными миниатюрами современных достопримечательностей. Никаких Эйфелевых башен и Биг-Бенов: символом Парижа стала квадратная арка Дефанса, символом Лондона — «корнишон» Нормана Фостера. City Icons иллюстрирует главный принцип отличного сувенира: продвигать непривычный образ страны или города. К сожалению, в магазинах эти шары больше не продаются, купить их можно только с рук — скажем, на eBay.

Typical Local — керамические миниатюры из Израиля

Уникальный случай, когда трудно решить, что перед нами — линейка сувениров или арт-проект. Небоскребы Нью-Йорка или мусульманские святыни Иерусалима, какими их изобразил художник-керамист из Тель-Авива Джонатан Хопп, еще можно представить в магазине подарков, и то далеко не в любом. А вот миниатюрные копии банковских зданий — «монументов капиталистической эпохи», по выражению автора — скорее ожидаешь встретить на выставке современного левого искусства.

Любовь к архитектуре, — в том числе к послевоенной, которую в принципе мало кто замечает, — и безупречное чувство цвета и формы делает Typical Local образцом сувенирного дизайна. Всего у марки три коллекции: Тель-Авив, мировые достопримечательности и головные офисы разных банков (каталог можно скачать здесь). Где купить керамику Хоппа и продается ли она сейчас вообще — выяснить, увы, не удалось.

Crisis printed — табуретки из Нидерландов

Вместо того, чтобы выбирать новые символы, можно найти нестандартный подход к старым — как в этой сувенирной мебельной коллекции, которая обыгрывает главный культурный бренд Нидерландов: живопись. Табуретки с принтами Вермеера, Ван Гога и других голландских мастеров разработал звездный нидерландский дизайнер Пит Хайн Эйк, объединившись с главным художественным музеем Амстердама — Рейксмюсеумом. Найти Crisis можно, например, здесь — конечно, если сиденье с репродукцией шедевра не кажется вам чем-то крамольным.

Meet the Greeks — картонные фигурки из Греции

Тот же принцип: образ — знакомый, подход — необычный. Линейка Meet the Greeks похожа на коллекционные фигурки Funko Pop, знакомые любому гику, только вместо винила — картон, а вместо Бэтмена и Джона Сноу — Геракл, Зевс и Медуза Горгона. Дизайнеры из афинской DKD Studio добавили мифическим героям атрибуты нашего времени: у посланника богов Гермеса на плече набит значок @, покровитель искусств Аполлон носит наушники, а Посейдон — плавки с дельфинами. О современной Греции тоже не забыли: в коллекции имеются гвардеец-эвзон и православный священник. Самое замечательное, что фигурки продаются в развернутом виде: каждую придется собрать, прежде чем поставить на полку.

Logiplaces — головоломки из Венгрии

Простая и блестящая идея из разряда «почему это придумал не я»: объемная карта, напечатанная из бетона на 3D-принтере и разрезанная на квадраты, которые нужно соединять в правильном порядке.

Дизайнеры из будапештской студии Planbureau хотели, чтобы покупатель мог заказать вообще любой ландшафт, — скажем, собственный микрорайон, — но в итоге выпустили только четыре модели: Сан-Франциско, Будапешт, Гранд-Каньон и швейцарский курорт Церматт (три последних доступны в магазине Designboom).

Сувениры — далеко не главный профиль Planbureau, но иногда они возвращаются к этой теме: один из последних проектов — миниатюрный кампус будапештского Художественного университета, который тоже достается покупателю в разобранном виде.

Heart of Moscow — значки из Москвы

Столичный сувенирный бренд, который не боится неочевидных сюжетов. Наряду со Спасской башней, Покровским собором и высоткой МГУ в коллекциях Heart of Moscow можно найти супрематических крестьян Казимира Малевича, нереализованные архитектурные проекты вроде Дворца советов или башни Татлина, памятники советского модернизма и даже обгоревший Белый дом — напоминание о конституционном кризисе 1993 года.

Pinspace — значки из Казани

Татарстанский аналог Heart of Moscow с той же задачей: продавать нестыдные сувениры и расшатывать привычные представления о регионе. В ассортименте — нетуристические достопримечательности, как стела «Хоррият» перед НКЦ, высотка Института физики или девушка со стены вокзала; татарские слова — «матур» (красивый), «чәчәк» (цветок), «алтын» (золото); исполнители народных танцев и хоккеисты «Ак Барс». Зилант и башня Сююмбике у них, конечно, тоже есть.

Lisopet studio — иллюстрации из Казани

Обратный пример — теперь уже в русле Meet the Greeks: берем растиражированный татарский сюжет и переводим на сегодняшний визуальный язык. Казанская художница Соня Лигостаева рисует персонажей местного фольклора — Шурале, Су анасы, Зиланта, Белого барса — в духе современной иллюстрации и печатает на самых разных носителях: от сувенирных тарелок, открыток и стикеров до толстовок и футболок.

Qullar — подставки для книг из Казани

Остроумная коллаборация казанского дизайнерского бюро Qullar и центра современной культуры «Смена» — металлические подставки по мотивам татарского орнамента. Вообще, игры с орнаментом — идеальный способ объединить современный дизайн и локальную идентичность. За примерами далеко ходить не надо: ажурный фасад, которым обещают закрыть торговый центр «Кольцо», тоже будет основан на национальном узоре. А еще буквально вчера в России открыли цифровой архив «Орнамика», где помимо громадной коллекции графических узоров, можно посмотреть свежие проекты, использующие старинный орнамент.

«Счастье не за горами» — настольная надпись из Перми

Редчайшая в своем роде вещь: по-настоящему массовый российский сувенир, основанный на работе современного художника. Успех этой настольной безделушки — ее продают не только в музее «Гараж», но и в аэропорту Большое Савино — доказывает, сколь удачным оказался замысел Бориса Матросова. Двусмысленная надпись на набережной Камы — то ли искренняя, то ли саркастичная — стала единственным арт-объектом Пермской культурной революции с неофициальным статусом нового городского символа и даже засветилась в фильме Александра Велединского «Географ глобус пропил».

Anokhinnikita_store — миниатюрные панельки из Петербурга

Заурядные предметы годятся на роль сувениров не хуже достопримечательностей — ведь они тоже составляют лицо города или страны. В Берлине, например, один из самых растиражированных символов — зеленый пешеход со светофора. А в России на роль такого знака вполне подходит советский панельный дом.

Петербургский дизайнер Никита Анохин делает бетонные шкатулки, кашпо и светильники в виде «хрущевок» и «брежневок». Правда, никаких теплых чувств к этим зданиям он не испытывает. Для него этот проект — наоборот, попытка примириться с депрессивной средой отечественного спальника.

Изображения: Саша Спи

Архитектуру советского модернизма оценили совсем недавно: еще в 2000-х все, что было после сталинского «большого стиля», презрительно называли «стекляшками» и «коробками» — да и теперь интерес к этому направлению разделяют далеко не все. Специалисты загорелись послевоенной архитектурой в начале прошлого десятилетия: тогда же появился термин «советский модернизм», который сегодня стал настолько привычным, что сократился до «совмод».

Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает о книгах, фотоальбомах и инстаграм-аккаунтах, которые помирят вас с хрущевскими НИИ и брежневскими драмтеатрами.

CCCP: Cosmic Communist Constructions Photographed

Мода на послевоенную архитектуру соцлагеря пришла к нам из Европы, а началась она с этого альбома. В 2003 году французский фотограф Фредерик Шобэн, главред журнала Citizen K, купил на блошином рынке в Тбилиси книгу по архитектуре Грузинской ССР, приметил там пару зданий, нашел их в городе и сделал первые снимки для будущего проекта. За семь лет работы автор объехал 13 бывших советских республик; в издание вошли 90 фотографий. Шобэн первым заметил, что время превратило совмод в экзотику: в его альбоме бетонные дворцы, гостиницы и театры напоминают руины древней цивилизации — вроде нереальных замков из игры Monument Valley.

Путеводители «Гаража»

Четыре года назад музей современного искусства «Гараж» выпустил первый в своем роде справочник-путеводитель по московскому модернизму. Историки архитектуры Анна Броновицкая и Николай Малинин доступно описали около сотни недооцененных столичных памятников — вроде МХАТа им. Горького, прозванного в народе «крематорием», или станции метро «Воробьевы горы», загубленной лужковским ремонтом. Здания для книги фотографировал Юрий Пальмин, который начал снимать совмод, когда никому еще не было до него дела. Спустя два года те же авторы выпустили второй путеводитель — по Алма-Ате, столице Казахской ССР.

Альбомы Fuel

Британское издательство Fuel плотно занимается советской и постсоветской культурой. В их каталоге есть энциклопедия русской криминальной татуировки, сборник советских рецептов и фотохроника украинского «ленинопада». А еще — отличные альбомы по послевоенной архитектуре СССР. Например, двухтомник канадца Кристофера Хервига с удивительной фотоколлекцией автобусных остановок (да, это тоже архитектура). Несколько месяцев назад у Хервига вышла новая книга — на сей раз о метро: здесь модерн соседствует со сталинским ампиром. Другое свежее издание Fuel — альбом «Советская Азия»: итальянские фотографы Роберто Конте и Стефано Перего изучили региональные особенности совмода в Казахстане, Кыргызстане, Узбекистане и Таджикистане.

Серия «Архитектура советского модернизма»

Одни из самых активных исследователей совмода в России — екатеринбургское издательство Tatlin. Десять лет назад они первыми в стране издали книгу по теме: альбом архивных фотографий и статей, который так и назывался — «Советский модернизм». Раньше, к слову, такого термина не было: его придумали составители альбома, архитекторы Феликс Новиков и Владимир Белоголовский (между прочим, Новиков — соавтор московского Дворца пионеров, «первой ласточки» нового стиля). У первой книги давно закончился тираж, зато теперь Tatlin выпускает о модернизме серию монографий: каждая — о каком-то одном мастере, городе или проекте. Правда, это чтение — для специалистов или очень увлеченных фанатов.

Soviet Modernism. Brutalism. Post-Modernism

Украинцы по большей части относятся к своему модернизму так же, как россияне — не считают за архитектуру. При том, что, например, современный Киев — это во многом модернистский город. Молодые архитекторы Алексей Быков и Евгения Губкина постарались исправить положение: в прошлом году в киевском издательстве «Основы» вышел их альбом Soviet Modernism. Brutalism. Post-Modernism о трех этапах украинской послевоенной архитектуры.

Паблик «Совмод» от выпускников МАРХИ

Самое большое сообщество во «ВКонтакте» по советскому модернизму создали студенты МАРХИ Михаил Князев, Мария Серова и Андрей Стенюшкин, которые просто хотели рассказать однокурсникам о своем неочевидном увлечении — а стали чуть ли не главными популяризаторами стиля в рунете. Недавно паблик объединился с сувенирным брендом Heart of Moscow и выпустил коллекцию значков с самыми знаменитыми модернистскими зданиями столицы — получилось очень неплохо.

Инстаграм @socialistmodernism: то же самое, но в Восточной Европе

Самый популярный из многочисленных инстаграм-проектов румынского Бюро Искусств и Городских Исследований, которое занимается послевоенной архитектурой Восточной Европы и СССР. Бюро работает и в офлайне: у них вышло несколько книг и карт по модернизму в бывшем соцлагере.

Инстаграм @northern.friend: «спальники» — тоже совмод

Инстаграм Арсения Котова — не только об уникальных проектах, но и о типовых многоэтажках, которые, само собой, тоже относятся к советскому модернизму. Советские спальные районы в последнее время привлекают не меньше внимания, чем отдельные выдающиеся здания: польский урбанист Куба Снопек даже предлагал внести московское Беляево в список культурного наследия ЮНЕСКО.

@olga_sfn: бетонный дзен

Полная противоположность предыдущего фотографа: здесь бетон производит самое умиротворяющее впечатление, а краски всегда светлые и теплые. Ольга показывает позднесоветскую архитектуру с совершенно непривычной стороны; жаль, что об этом инстаграме пока мало кто знает.

@brutalistbeton: драматичные архитектурные фото

Архитектурный фотограф из Петербурга, влюбленный в бетон и суровую черно-белую съемку. На самом деле у него есть второй аккаунт для цветных фотографий, и там советский модернизм выглядит куда более дружелюбным.

@rukhina: инстаграм о симпатичной пропаганде

Инстаграм журналистки Эвы Рухиной о мозаике, сграффито, барельефах — в общем, о советском монументальном искусстве второй половины XX века, которое развивалось в тесном симбиозе с модернистской архитектурой. Бонусом идет дотошность, отличающая Эву от коллег: для каждого объекта указаны автор и место.

«Это некрасиво и безвкусно»: телегам-канал о любви к бетону

Архитектурный канал с заметным уклоном в модернизм вообще и в брутализм в частности (если коротко, брутализм — это такие массивные бетонные здания). Автор увлечена не только совмодом, но и мировыми аналогами. Попадаются посты об архитектурных альбомах (теперь специально для них есть филиал в Instagram) и о видеоиграх с модернистской эстетикой.

Изображения: Саша Спи

Редакция Enter продолжает подводить итоги года. Колумнист интернет-журнала Антон Хитров выбрал десять самых важных сериалов — от неоднозначной концовки «Игры престолов» до дебютного телепроекта Константина Богомолова. Никакого рейтинга здесь не будет: сериалы расставлены в той последовательности, в какой выходили в эфир.

Изобретательная, смешная и очень неглупая подростковая комедия о сексе и не только. Главный герой, непопулярный старшеклассник Отис живет с мамой, известным сексологом и вообще далеко не зашоренной женщиной, но сам о сексе практически ничего не знает и не слишком торопится узнать. До тех пор, пока предприимчивая новая знакомая не предложит ему консультировать других подростков, столкнувшихся со сложностями в постели (разумеется, за деньги). Выясняется, что неопытный, но эмпатичный Отис способен вникнуть в чужую проблему и дать по-настоящему ценный совет, ведь секс — это прежде всего про психологию, а не про технику.

Фантазия на тему «Дня сурка», но с одним существенным отличием: временная петля возвращает главную героиню в конкретный момент ее жизни, — на вечеринку в нью-йоркском лофте, лишь когда она трагически погибает. А происходит это быстро, иногда почти мгновенно.

Уяснив, что наркотики тут ни при чем, Надя — так зовут героиню — начинает что-то вроде расследования: почему она все время умирает и как это остановить? Легкий спойлер: самое интересное начинается, когда девушка обнаруживает товарища по несчастью. Захватывающая и стремительная история со свежим подходом к уже знакомой концепции.

Обласканный критиками и премиями британский сериал вырос из моноспектакля Фиби Уоллер-Бридж по собственной пьесе, который страшно понравился сотруднику BBC на Эдинбургском театральном фестивале. Буквально на следующий день актриса получила телепроект: она не только сыграла главную роль, но и единолично написала все серии.

«Дрянь» — это комедийное шоу о безымянной жительнице Лондона — язвительной молодой женщине, которая отчаянно нуждается в родственной душе. Во втором сезоне этой самой родственной душой становится весьма нетипичный католический священник в исполнении Эндрю Скотта (Мориарти из «Шерлока»). Химию между героями оценили все: второй сезон заработал редкие 100% свежести на сайте-агрегаторе критических рецензий Rotten Tomatoes и выиграл все главные призы на «Эмми». Правда, продолжения у сериала все равно не будет.

Единственный российский сериал в этой подборке, который, при всей его неоднозначности, нельзя было не включить: слишком уж резонансное событие для отечественной индустрии. «Содержанки» — сериальный дебют Константина Богомолова, которому, на беду, достался не слишком выдающийся сценарий о мрачной стороне светской московской жизни. Зато Богомолов как никто умеет добиваться достоверности от артистов и имеет в союзниках замечательную художницу Ларису Ломакину.

В итоге актерская игра и стильная картинка вытягивают слабоватую историю. К концу первого сезона даже ловишь себя на симпатии к персонажам и небезразличии к их дальнейшей судьбе. А еще сериал снимали не для ТВ, а для сети — точнее, для видеосервиса Start, который может позволить себе, например, откровенные сцены секса, немыслимые в эфире наших федеральных каналов. Незадолго до премьеры второго сезона — его, кстати, снимал уже не Богомолов, а Дарья Жук — «Содержанок» купил американский сервис Amazon Prime: для отечественного продукта очень даже серьезное достижение.

Восьмой и заключительный сезон фэнтези-сериала для взрослых был самой долгожданной телепремьерой года. В 2017-м HBO объявили, что «Игра престолов» уходит на двухлетний перерыв, и мучительная пауза так сильно раздразнила поклонников, что в апреле-мае от белых ходоков и драконов некуда стало деваться — как от елок и мандаринов под Новый год. Кто бы мог подумать, что к концу сезона зрители возненавидят любимое шоу и даже создадут петицию с требованием переснять финал?

Не то чтобы Дэвид Бэниофф и Д. Б. Уайсс запороли концовку: возмутившие фанатов повороты сюжета на самом деле готовились давным-давно и логики повествования не нарушали. «Игру престолов» загубили две вещи. Во-первых, собственная популярность: к девятому году эфира ожидания аудитории взлетели до небес, их уже не удовлетворил бы никакой финал. Во-вторых, непропорциональная композиция. События, которые мы ждали с самого начала, — вторжение королевы Дейнерис с ее драконами, война живых и мертвых на севере, — заняли гораздо меньше времени, чем многолетняя подготовка к ним. В результате кульминация и развязка истории выглядят какими-то поспешными и скомканными.

Остается надежда, что в романах Джорджа Мартина этого не будет: над последними томами писатель работает до сих пор — это уникальный случай, когда экранизация обогнала первоисточник.

Для России это однозначно самый важный сериал 2019 года. «Чернобыль» поражал не только качеством истории, но и на редкость достоверным изображением советского быта. А еще — заставлял краснеть за отечественное ТВ: серьезно, когда же мы сами научимся снимать такие мощные и сложные сериалы о собственном прошлом?

HBO дает объемную картину, демонстрируя чернобыльскую трагедию с разных точек зрения: глазами высших чиновников и шахтеров, ученых и пожарных, инженеров и солдат — всех, кто помогал ликвидировать последствия аварии. Героизм отдельных людей контрастирует с безответственной ложью государства: собственно, вопрос о цене лжи — центральный в сериале. Занятно, что шоураннера Крейга Мейзина раньше знали в основном по сценариям к пародийному «Очень страшному кино» и его продолжениям. Если вспомнить, какие фильмы снимал Тодд Филлипс до «Джокера», выяснится, что главные драмы 2019 года написали мастера комедии.

Бесконечные публикации о бумерах и зумерах, резонансная речь 16-летней экоактивистки Греты Тунберг в ООН и новый сериал HBO «Эйфория» — определенно связанные вещи: к 2019 году люди, родившиеся в XXI веке, выросли и заявили о себе.

«Эйфория» — сериал об американских подростках, но куда более мрачный, острый и откровенный, чем то же «Половое воспитание». Главные герои, точнее, героини — семнадцатилетняя наркозависимая Ру (певица Зендая), вернувшаяся с безуспешной реабилитации, и ее ровесница, трансгендерная девушка Джулс (модель Хантер Шафер, действительно совершившая переход), которая тайно встречается со взрослыми мужчинами. Секс, наркотики, насилие, оправданная злость на взрослых: «Эйфория» — совершенно бескомпромиссный продукт, претендующий быть портретом поколения.

Ностальгический сериал братьев Даффер, которые взяли за основу концепцию «дети против монстра в американской глубинке» из «Оно» Стивена Кинга и дополнили ее всеми возможными штампами ретро-фантастики, к счастью, не теряет планку. Третий сезон получился лучше второго, а может, и не хуже хитового первого. Младшие герои превращаются в подростков, а старшие покидают школу. У кого-то — первая работа, у кого-то — первые отношения, кто-то впервые теряет близкого человека.

Вместе с героями взрослеет и сама история: мы знакомимся с политикой и экономикой заштатного Хоукинса, сериал начинает осмысленно работать с феминистской повесткой и делать осторожные выпады против Америки Трампа. Ах да, еще там появляются злые русские, но это как раз не следует воспринимать всерьез: постмодернистская игра со штампом и не более.

Из вышедших в этом году экранизаций комиксов эта — самая смелая и неожиданная после уже упомянутого «Джокера». «Пацаны» — трезвый, взрослый и довольно-таки хулиганский взгляд на супергероику. Люди со сверхспособностями здесь работают на гигантскую корпорацию, которая снимает о них фильмы, продает их мерч и сдает защитников в «аренду» городам.

Сами герои по большей части — опьяненные вседозволенностью циники, обманщики и негодяи: представьте высокомерных и капризных звезд эстрады, способных переворачивать фуры или стрелять лазерами из глаз. Авторы оригинального комикса списали своих отвратительных персонажей с культовых героев издательства DC: здесь имеются злой Супермен, злой Флэш, злой Аквамен и так далее. От «подвигов» этой компании пострадало немало людей: история начинается как раз там, где жертвы супергеройских преступлений — те самые «пацаны» — собирают команду и отправляются мстить. Прибавьте к этой свежей концепции редкое для кинокомиксов натуралистичное насилие — и получите по-настоящему прорывное событие для своего жанра.

Еще один ревизионистский сериал о супергероях. Соавтор хитов Lost и «Оставленные» Деймон Линделоф написал и спродюсировал телевизионное продолжение «Хранителей» — но не кинокомикса Зака Снайдера, а первоисточника за авторством Алана Мура. «Хранители» — один из знаменитых графических романов в истории жанра: супергероика чуть ли не впервые стала чем-то серьезным, а сами персонажи — неоднозначными и трагическими.

Мур показывал альтернативную Америку 80-х, а Линделоф заглядывает в будущее (для нас — настоящее) этого мира. Собственно, самое увлекательное в новых «Хранителях» — упражнения в «что, если…». Во вселенной сериала СССР не распался и стал союзником Соединенных Штатов, американский президент превратился в авторитарного лидера, нет ни интернета, ни смартфонов — и разумеется, во всем этом виноваты герои в масках.

Изображения: КиноПоиск

Даже если вы не следите за «Звездными войнами», вы точно видели в сети «маленького Йоду» — нового любимца фанатов из сериала «Мандалорец»: первые три серии уже вышли на Disney+. Авторский проект Джона Фавро должен был стать новым словом в буксующей франшизе. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает, почему этого пока не случилось.

Флагманский проект нового стримингового сервиса Disney+ — диснеевского аналога Netflix — и первый игровой сериал по вселенной «Звездных войн» стартовал очень убедительно. Критики выставляют ему высокие оценки, а фанаты делают мемы с «малышом Йодой» — большеухим 50-летним ребенком-гуманоидом, принадлежащим к тому же виду, что и мастер-джедай. Последний полнометражный фильм по «Звездным войнам», ленивый спин-офф о молодом Хане Соло, провалился в прокате, и сейчас многие неравнодушные к серии зрители готовы выдать «Мандалорцу» огромный кредит доверия — дескать, это тот самый проект, который спасет франшизу. Резон у надежды есть. Во-первых, «Мандалорец» — авторский проект Джона Фавро: режиссер шедеврального «Железного человека» выступает шоураннером и сценаристом всех эпизодов. Во-вторых, там нет джедаев и даже людей по фамилии Скайуокер, в центре сюжета — нетипичный для франшизы антигерой, а сам сериал пытается выглядеть более мрачным и жестоким, чем фильмы.

«Звездные войны» — не только кино, но и великое множество книг, комиксов, мультфильмов и игр по мотивам. Мандалорцы — культура бронированных воинов с оригинальным мировоззрением — родом как раз из этих побочных проектов. Охотник за головами Боба Фетт из первой, классической трилогии «Звездных войн» — тоже мандалорец, но в фильмах об этом, естественно, нет ни слова: все это придумали уже потом. Когда Disney купили права на франшизу, книги, комиксы и прочие ответвления формально перестали быть каноном, — то есть «официальными» историями, но это не мешает новому владельцу заимствовать оттуда идеи.

Джон Фавро бросил вызов самому себе, выбрав на главную роль персонажа, который никогда не снимает шлем, а разговаривает только при крайней необходимости: что вообще можно сделать, чтобы зрители привязались к этому буквально безликому и безымянному герою? Наш наемник — вроде как лучший в своем деле: окей, с этим можно работать, в кино классные профессионалы всегда вызывают симпатию, какая бы профессия у них ни была. Только вот о навыках мандалорца мы знаем исключительно со слов его коллег и клиентов. В первых сериях он без особого труда выполняет заказ, который все вокруг называют неподъемным: разыскивает цель, зная лишь возраст и примерное местоположение. Спойлер: это тот самый «малыш Йода» (отдельная проблема — джедайские способности ребенка, которые появляются и исчезают по прихоти сценариста).

Так вот, если бы нам показали, что задачи, стоящие перед наемником в этой миссии — по-настоящему трудные, что решает он их, опираясь на знания и смекалку, мы могли бы по крайней мере зауважать персонажа. Вспомните хитроумные операции молчаливого Майка из «Во все тяжкие»: сценаристу стоило придумать что-то похожее. Пока что охотник за головами выходит победителем из любой передряги просто потому, что у него самые крутые боевые гаджеты, а это скучно. Ладно бы он конструировал их сам — но в сериале на это ни намека. Самое время процитировать Капитана Америку: «Парень в бронированном костюме, а снять — кто ты без него?»

Допустим, мандалорец — не самый интересный персонаж, но всем понятно, что сериал запустили не ради него: суть этого проекта, по идее — свежий взгляд на вселенную «Звездных войн». Время действия выбрано идеально: речь идет об эпохе сразу после победы над Империей. Это отличный шанс поставить под сомнение хэппи-энд классической трилогии, показать мир, разоренный большой войной, разгул преступности, последствия неизбежных ошибок новой демократической власти — в общем, добавить реализма откровенно сказочной франшизе. Наверняка мы увидим что-то подобное в следующих сериях, но пока «Мандалорец» обсасывает уже известное: трущобы, перестрелки, бандитские логова, охотники за головами — все это уже было в «Звездных войнах» и выглядело ровно так, как в сериале. Что, собственно, изменила революция? Стало лучше? Хуже?

Самое обидное, что Фавро, вопреки ожиданиям, не делает вселенную Джорджа Лукаса глубже, сложнее или современнее. Это все та же неуклюжая фантастика 70-х — взять хотя бы пресловутый антропоцентризм «далекой галактики». С первого же фильма франшиза завела спорную привычку показывать нечеловеческих персонажей чудаковатыми и недоразвитыми. За редким исключением вроде Йоды героические роли в «Звездных войнах» доставались людям, а комические — гуманоидам и роботам. Лукас никогда не сотрудничал с лингвистами, как авторы «Звездного пути», «Аватара» и «Игры престолов», у которых вымышленные народы говорят на полноценных искусственных языках: его звукорежиссеры просто записывали земную речь, необычно звучащую для американцев, например, зулусскую или тибетскую. Получается, создатели франшизы отказывали джавам, эвокам и гунганам в какой бы то ни было самобытности: странные, нелепые, не такие, как мы — и все тут.

У Фавро была прекрасная возможность исправить эту, в сущности, расистскую установку на примере тех же джав — низкорослых обитателей пустыни, промышляющих краденой техникой: во втором эпизоде мандалорцу приходится работать на банду, обчистившую его же корабль. Раз уж вы тратите на джав полсерии, почему бы не рассказать, как эти создания докатились до нищеты и воровства, кто или что вытеснило их на обочину цивилизации? Но нет — это по-прежнему отталкивающие, неотличимые друг от друга существа с совершенно животными потребностями, введенные в сюжет, только чтобы порадовать фанатов.

В «Мандалорце» нет откровенных сюжетных ляпов, раздражающего пафоса или халтурной графики, а дизайн — самая сильная сторона классических «Звездных войн» — мало в чем уступает оригиналу. В общем, это вполне приемлемый продукт. Но шоураннеру явно хотелось большего, чем очередной коммерческий спин-офф: недаром он дистанцировался от магистрального сюжета франшизы и сделал ставку на совершенно нового героя. И ведь Фавро думал в правильном направлении: вселенной Лукаса действительно не помешала бы концептуальная перезагрузка. Может, мы когда-нибудь ее дождемся, но не в этот раз.

Изображения: Саша Спи 

10 ноября на канале Cartoon Network стартовал четвертый сезон сайфай-мультсериала «Рик и Морти», который зрители ждали два года — он с самого начала выходит в темпе «Шерлока» BBC. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает, что делает «Рика и Морти» лучшим анимационным шоу на современном ТВ и чего ждать от следующих серий.

«Рик и Морти» никогда не стремились к оригинальности: даже имена и образы главных героев отчасти позаимствованы из кинотрилогии «Назад в будущее», разве что у Роберта Земекиса Док и Марти не были дедом и внуком. Сценарный гуру Дэн Хармон и мультипликатор Джастин Ройланд собрали вместе кучу поп-культурных клише и заставили их работать по-новому — так, чтобы зритель искренне включался в историю, а не просто развлекался в поисках бесчисленных отсылок. Неуживчивый гений и простоватый, но человечный напарник — не что иное, как классическая схема «Холмс и Ватсон».

Альтернативные измерения, карманные вселенные, портальные пушки, галактические правительства — тоже, мягко говоря, не новое слово в научной фантастике. Секрет — не в новизне концептов, а в том, как это все нарисовано, озвучено и использовано в сюжете: чего стоят одни только полуимпровизационные диалоги главных героев.

По сути, «Рик и Морти» — это такой развернутый комментарий к поп-культуре в целом, отсюда — его принципиальная вторичность. Авторы не просто выворачивают наизнанку отдельные жанры типа постапокалипсиса, подростковых ужасов или супергероики — они постоянно разрушают четвертую стену, заставляя персонажей говорить о своей жизни в терминах сериальной индустрии: «А помнишь, в первом акте…». Гениальный изобретатель Рик Санчез, судя по всему, понимает, что он — вымышленный герой, причем списанный с другого вымышленного героя. И в этом кроется настоящая причина его циничного взгляда на мир: чем вообще можно дорожить, если все, что ни делается — понарошку?

При всех своих достоинствах шоу запросто может повторить судьбу «Гриффинов», «Южного парка» и других мультсериалов для взрослых, которые давно перестали удивлять, но стабильно выходят и не сойдут с эфира, кажется, никогда (это вообще главный бич ТВ-анимации — даже шедевральное «Время приключений» не стоило растягивать до десяти сезонов). Во-первых, у него громадная база лояльных зрителей, способная держать его на плаву еще минимум лет десять. Потом, когда у вас есть безграничная мультивселенная и практически всемогущий главный герой, вы всегда сможете продолжить историю, что бы там ни случилось — хоть апокалипсис.

Правда, пока все выглядит так, как будто Хармон и Ройланд следуют какому-то плану, и он явно не в том, чтобы снимать сезон за сезоном, пока последние фанаты не потеряют интерес. Сериал еще не выдал своих главных секретов — и раз этого до сих пор не случилось, есть надежда, что шоураннеры представляют себе развязку и берегут самое интересное для нее.

Три года назад авторы жестоко разыграли фанатов: показали первый развернутый флэшбек о семье героя (мелодраматичный и клишированный) и сразу же, словами самого Рика, заявили, что все это — неправда, «абсолютно вымышленная история происхождения». Так что мы по-прежнему почти ничего не знаем о прошлом Рика. Где он вырос? Как научился всему, что знает? Каким был его брак с бабушкой Морти? Как они расстались? Чем он занимался следующие двадцать лет, пока (к ужасу зятя) не воссоединился с семьей своей взрослой дочери? Он всегда был аморальным эгоистом с алкогольной зависимостью или что-то сделало его таким?

В конце первого сезона нам рассказали, что бессмысленная присказка Рика «Вабба-лабба-даб-даб» переводится с инопланетного языка как «Я испытываю сильную боль, помогите»: речь явно о какой-то психологической травме, но какой — пока можно только гадать. А еще «базовый» Рик сериала должен быть как-то связан со «злым Морти» — первым избранным президентом Цитадели, который почему-то ненавидит абсолютно всех Риков (да и других Морти тоже недолюбливает). Главное, чтобы создателям шоу хватило духу поставить точку, когда главные загадки сериала будут раскрыты.

Уродливые монстры, могущественные технологии, мультяшное насилие, странный юмор — неудивительно, что шоу заработало репутацию «безумного». Но там, где все позволено, не может быть хорошей истории. Главный козырь «Рика и Морти» — безупречная логика сценаристов. Хармон и Ройланд придумали правила, допускающие очень и очень многое, но ни разу через них не переступали. Если в эпизоде творится какая-то дичь, мы четко понимаем, что законы сериала разрешают эту дичь, а порой даже делают ее неизбежной.

Число вселенных бесконечно — значит, столкнувшись с неразрешимой проблемой, вы можете отыскать такую вселенную, где ваш двойник уже нашел решение. Ровно так и поступают герои в шестой серии первого сезона. Где-то в космосе может появиться карликовое государство, населенное разными вашими версиями. В сериале такое есть, оно называется Цитадель Риков, и у «нашего» Рика с ними война. Или возьмем допущение поменьше: на некой планете растут кристаллы, которые показывают вашу самую вероятную смерть. Значит, заполучив такой кристалл, вы сумеете в одиночку сразиться с армией, ведь абсолютно любой удар можно будет предупредить: как раз с этим концептом стартовал четвертый сезон.

В общем, как ни странно, «Рик и Морти» — самая дисциплинированная фантастическая франшиза из ныне существующих: в голливудских блокбастерах вроде «Звездных войн» или «Мстителей» сюжетных дыр и жульничества неизмеримо больше.

Похоже, в Казани начался неофициальный месяц science-art. Пока в «Углу» готовят эскизы спектаклей для второй театрально-научной лаборатории «Аннигиляция», «Смена» до 8 декабря показывает персональную выставку Алана Боганы — швейцарского художника, который опирается на достижения науки и техники. Он не только привез готовые вещи: он изучил архив казанского НИИ «Прометей» — первопроходцев советского медиаискусства — и создал несколько инсталляций, вдохновленных их работами. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает, что нужно знать о Богане.

Если вас гипнотизирует капля краски в банке с водой, или трещины во льду, или бензиновые разводы в луже, Алан Богана — наверняка ваш художник. Он увлечен неправильными формами естественного происхождения, вроде бликов и необычных камней. Для проекта Haupstimmen он бил электричеством по кускам акрилового стекла — так получают фигуры Лихтенберга — а потом расстреливал их из винтовки. В работе под названием Snow Dune — Rhône glacier 30.07.2018 — оцифровал снежную поляну на Ронском леднике в Альпах и напечатал ее миниатюрную копию. Еще швейцарец обожает цифровые «слепки» с минералов: некоторым, самым выдающимся, он даже посвящает отдельные голографические «портреты» — вроде сросшихся кристаллов, которые напоминали ему сфинкса. В самой красивой видеоинсталляции Боганы, Indecisium Belt, по стенам, медленно вращаясь, парили разноцветные астероиды. Чтобы создать их объемные модели, художник использовал камни из коллекции парижского Минералогического музея.

Богану занимает вопрос, могут ли люди соперничать с природой в создании таких форм. Во многих работах он использует компьютерную симуляцию, чтобы выяснить, как будет вести себя свет, газ или жидкость в заданных условиях. Скажем, в эффектном уличном проекте Turbulent Drifts водяные и воздушные вихри смоделированы специальной программой: их, конечно, пишут не для художников, а для производителей самолетов и прочей техники. Для инсталляции Eat broccoli before it eats you, from ages 5 to 8 автор рассчитал на компьютере, как выставочный зал отразился бы в колоннах, если бы они были хромированы — и сымитировал зеркальную поверхность, расклеив получившиеся картинки на те самые колонны. А в Boganium, Handwavium et les autres он мял и растягивал оцифрованные минералы, печатал модели на 3D-принтере и выставлял в Минералогическом музее рядом с настоящими экспонатами.

Работы швейцарца часто принадлежат к science art: художники этого направления исследуют природу и человека вместе с учеными — либо, как Богана, используют достижения науки в чисто эстетических целях. К примеру, видео Case 03 D — P1 — Diamond Mountain Drift — это компьютерная симуляция света, отраженного от алмазной горы. Автор задумал эту работу, узнав об экзопланете 55 Рака е, которая, как предполагают астрофизики, отчасти состоит из алмазов.

Иногда Богана заимствует идеи из научной фантастики. В инсталляции Transmutation I зрителей окружал океан Солярис из романа Станислава Лема. Голограмма Thiotimoline изображала молекулу вещества, придуманного Айзеком Азимовым и способного путешествовать сквозь время (чтобы представить эту молекулу, художнику понадобилась помощь ученого-химика).

Интерес художника к НИИ «Прометей» легко объяснить: Булат Галеев и его единомышленники тоже работали на стыке искусства, науки и техники, а главным инструментом полуофициальных советских медиахудожников был свет — материя, которой швейцарец увлечен давно и всерьез. Правда, светомузыкальные фильмы «Прометея» снимались безо всякого компьютера — а работы Боганы невозможно представить без цифры. По словам художника, отношения между цифровым и аналоговым — один из главных сюжетов его новых инсталляций, созданных специально для Казани.

Богана делает в каком-то смысле универсальное искусство, не привязанное ни к месту, ни ко времени. Разумеется, не в плане техники: сегодняшние инструменты швейцарца — голограммы, компьютерные модели, 3D-печать — устареют при его жизни (если еще не). Вообще, любое высокотехнологичное искусство — будь то голливудские блокбастеры или работы того же НИИ «Прометей» — очень быстро переходит в категорию «ретро».

Другое дело — темы: Богана равнодушен ко всему мимолетному и занимается только вечным. Этика, политика, культура, гендер — все, что обычно волнует художников в первую очередь, швейцарца совершенно не интересует. В его работах практически никогда не бывает персонажей — ни людей, ни животных. Разве что растения, и то редко. Зато неживая материя — любимый предмет Боганы. Свет, космос, электрический ток, атомы, камни, кристаллы — вот из чего сделана его вселенная. Поэтому художника легко поймут и в отдаленном будущем, и даже на других планетах. Цивилизации приходят и уходят вместе со своими проблемами. Виды вымирают, уступая место новым. А свет или вода ведут себя точно так же, как и миллиарды лет назад. Незыблемее только математика. Кстати, с помощью математических формул тоже можно создавать произведения искусства — но об этом как-нибудь в другой раз.

Изображения: Саша Спи 
Фото: «Смена»

В последние годы мировой дизайн увлечен народными промыслами: специалисты придумывают новое применение старинным техникам, а бренды нанимают ремесленников-кустарей. Удивительно, что тренд еще не добрался до Татарстана — при том, что дизайнеры здесь неравнодушны к вопросам идентичности. Колумнист Enter Антон Хитров рассказывает о десяти проектах, — иностранных и российских, — где традиционные ремесла прекрасно уживаются с современным дизайном.

Ковер Estambul

Автор этой черно-белой мультяшной версии классического персидского ковра — испанский дизайнер, художник и скульптор Хавьер Марискаль, человек многих талантов. В девяностых он придумал каталонскую овчарку Коби — талисман Олимпиады в Барселоне, а в десятых чуть не выиграл «Оскар» за анимационный фильм «Чико и Рита». Эскиз Estambul дизайнер нарисовал гораздо раньше — в конце восьмидесятых: это одна из самых старых моделей в ассортименте испанского бренда Nanimarquina.

Все ковры у них сделаны вручную по старинным технологиям: компания нанимает мастеров в странах с соответствующей традицией — Индии, Пакистане и Марокко. Помимо Estambul, в каталоге Nanimarquina немало занятного, например, ковер из пикселей или ковер для сада, который как будто хотели расшить цветами, но в процессе передумали.

Мебель M’Afrique

Десять лет назад итальянский бренд Moroso выпустил коллекцию мебели в африканском стиле — с нее-то и началась сегодняшняя мода на традиционные ремесла. Над M’Afrique работали звездные дизайнеры — например, Патрисия Уркиола, Марк Торп и Торд Бунтье.

Национальные орнаменты и зашифрованные в мебели силуэты животных саванны — не единственное, что делает коллекцию «африканской»: Moroso производит вещи в Сенегале, используя местные материалы и технологии — вроде плетеной нити для рыболовных сетей. Серию несколько раз пополняли: не так давно израильский дизайнер Рон Арад создал для M’Afrique уличный вариант своего знаменитого кресла Big Easy.

Светильник Uggi Light

В 2001 году исландская художница и дизайнер Догг Гудмундсдоттир выставила в Датском музее дизайна инсталляцию «Птица, которая улетела и оставила время позади». По полу были рассыпаны перья, а с потолка свисали рыбьи шкуры с электрическими лампочками внутри. Исландка рефлексировала на тему родной культуры: ее страна веками экспортировала сушеную рыбу, а способ ее заготовки не менялся с тех пор, как викинги заселили остров. Пару лет назад Гудмундсдоттир решила, что рыбный светильник годится не только для выставки, но и для интерьера, и наладила производство. Абажуры для Uggi Light создаются по старинной рыбацкой технологии: разделанную рыбу вешают на специальную деревянную конструкцию и на несколько дней оставляют на воздухе.

Плетеные стулья 100 Chairs

В деревнях Колумбии плетут домашнюю утварь из растительного волокна, а в колумбийских городах — кресла из разноцветного пластика. Семь лет назад итальянский модный дом Marni заказал бывшим заключенным-колумбийцам партию стульев в такой технике. Коллекцию назвали 100 Chairs и распродали на Неделе дизайна в Милане, а вырученные деньги пожертвовали на благотворительность. С тех пор не проходит и года, чтобы бренд не выпустил новую коллекцию мебели и аксессуаров в колумбийском стиле. Правда, теперь у плетеных кресел из Колумбии появились и другие поклонники помимо Marni — например, немецкий промышленный дизайнер Себастиан Херкнер, большой знаток традиционных ремесел: его мебельную серию Caribe тоже делают колумбийские мастера.

Мебель Urushi

Эту коллекцию лакированной мебели придумал знаменитый японский архитектор Кенго Кума — большой поклонник натуральных материалов и народных ремесел. Например, музей даосской культуры Синьцзинь-Чжи, построенный Кумой в Китае, завешан чем-то вроде деревянных штор, с деревянной фурнитурой для штор но вместо бусин — традиционная местная плитка. А в удивительном проекте для токийского магазина сладостей Sunny Hills архитектор стыковал деревянные балки по старинному методу японских строителей.

Народные промыслы — последнее, что приходит в голову при виде минималистичной мебели Кумы, но название коллекции появилось не просто так: уруси — это японская лаковая техника, которая помогла дизайнеру добиться металлического блеска. Ремесло, между прочим — опасное: древесный сок, из которого делают лак, смертельно ядовит.

Лампы Made in Mimbre

Если соединить экономный скандинавский дизайн и чилийские народные промыслы, получатся обтекаемые плетеные светильники марки Made in Mimbre, которая принадлежит чилийской студии The Andes House. Само собой, для производства абажуров компания нанимает местных ремесленников. Слово Mimbre из названия — вовсе не город, а техника плетения, зародившаяся в Чили еще до Колумба. Из лозы там делают все: корзины, сумки, скамейки и даже детские коляски. Между прочим, этот промысел интересует не только дизайнеров, но и архитекторов: в 2010-м чилийка Андреа вон Крисмар спроектировала в Сантьяго несколько плетеных павильонов.

Берестяные вещи Moya

В России береста ассоциируется с новгородскими грамотами и центрами детского творчества. Уроженка Сибири Анастасия Кощеева делает из этого материала стильные современные вещи, причем, кажется, любые — от елочных игрушек и коробочек до светильников, табуретов и кресел. Идея пришла случайно: дизайнер нашла дома на дальней полке два забытых туеска с орехами и печеньем, поразилась, как хорошо сохранились продукты — и захотела больше узнать о свойствах бересты. Кощеева работает в Европе, но производство открыла в России, на Ивановской мебельной фабрике, чтобы поддержать российских ремесленников. Кстати, в Германии, где базируется ее бренд Moya, почти никто не слышал о берестяном промысле: дизайнер рассказывает, что немцы поначалу принимают бересту за кожу с напечатанным узором.

Торшеры Stavropol

Основатель дерзкой Crosby Studios и международная звезда дизайна Гарри Нуриев — любитель ярких интерьеров и безумной мебели — объединился с российскими мастерами по металлу, чтобы выпустить коллекцию светильников к выставке в Майами. Серия Stavropol, которую дизайнер назвал в честь родного города, обыгрывает образ из русского деревянного зодчества — резную дымовую трубу. Наверное, что-то похожее мог бы сделать художник Джефф Кунс, если бы вырос в Ставрополе. Вообще, тема русской глубинки явно волнует Нуриева, который сегодня живет в основном в Штатах: взять хоть его инсталляции — вырвиглазную карусель во дворе панельки или стаю лебедей из покрышек (к слову, чем не народный промысел?).

Тарелки Half & Гжель

В 2016 году журнал AD предложил пятерым российским дизайнерам разработать проекты для пяти старинных фабрик. Арт-директор института «Стрелка» Анна Кулачек выбрала объединение «Гжель» и придумала для них две тарелки: одну — с большим традиционным цветком и сплошной заливкой у края, другую — с маленьким цветочком, затерянным среди простых горошин. Основательница магазина Half&Half Марина Николаевна увидела макет и предложила дизайнеру коллаборацию. После долгих уговоров консервативный завод согласился выпустить тарелки в производство, и теперь это, наверное, единственная вещь в технике гжель, которая не будет выглядеть лишней на современной кухне.

Светильники «Морошка»

Еще одна коллаборация из проекта AD: 260-летний «Гусевский хрустальный завод» и промышленный дизайнер Катерина Копытина, создательница суперуспешных деревянных светильников LightBean. У Копытиной было много разных предложений для стекольщиков, но в конце концов она остановилась на лампах — хотя светильниками на заводе давно не занимаются, так что технологию пришлось выдумывать заново. Правда, «Морошке» повезло меньше, чем тарелкам Анны Кулачек: сделать — сделали, а в производство так и не запустили.