Автор: Алиса Маркелова

15 ноября в резиденции креативных индустрий «Штаб» состоялся фестиваль «Казань философская 2018» по случаю Международного дня философии. В рамках мероприятия выступил Йоэль Регев — доктор наук Еврейского университета в Иерусалиме, пост-док Института философии Католического университета в Левене, доцент Европейского университета в Санкт-Петербурге. Спикер прочел лекцию «Библейский шизоанализ: Анти-Эдип и структура Пятикнижия».

Enter встретился со специалистом по спекулятивному реализму, каббале и материалистической диалектике и узнал о противостоянии между «бухгалтером» и «хипстером», пользе и вреде прокрастинации, а также о том, как гадательные практики будут использоваться в обществе будущего.

---

— Почему вы решили принять участие в научно-популярном фестивале «Казань философская»?

— Ответ на этот вопрос — уже начало изложения моей философской концепции, причем достаточно «популярное», как и сам факт выступления. Я считаю правильным отвечать на запросы, предъявляемые окружающей средой, миром, ситуацией. Во многом моя концепция материалистической диалектики совпадения с этим связана.

— Как вы относитесь к популяризации философии?

— Я не думаю, что нужно делать что-то специальное для популяризации философии. По своей сути она определяется подзаголовком из работы Ницше «Так говорил Заратустра»: «Книга для всех и ни для кого». Несмотря на спекулятивную сущность и сложность философии, у нее есть другая сторона, обращенная ко всем: такой философский драйв. Например, Роман Михайлов (российский математик, доктор физико-математических наук, профессор РАН, ведущий научный сотрудник СПбГУ, а также писатель, постановщик спектаклей, танцор, — прим. Enter) в своих лекциях говорит, что хорошая математика это та, которая качает. То же самое верно и про философию. Поэтому хорошо, когда философия обращается к широким кругам. Хотя я не думаю, что эту науку нужно специально упрощать.

— Как вы считаете, необходимы ли такие мероприятия человеку и нужна ли ему философия вообще?

— Необходимы, и это факт: взгляните на большие аудитории, которые собираются на подобных мероприятиях. Сейчас безусловно существует мода на философию и, по-моему, это явление стоит приветствовать. Философия дает человеку возможность некоторого прояснения собственной реальности и приведение себя и того, что вокуг, в состояние большей адекватности и радостности, я бы сказал.

Мы постоянно находимся в «нечеловеческих» ситуациях. Возьмем, к примеру, быстроту перемещения: современный транспорт полностью изменяет представления о пространстве. Метро — это ведь нечто абсолютно нечеловекосообразное, выходящее за пределы способностей, а еще грохот, лязг. Пока я жил в Москве, вообще его не любил, а вот теперь мне оно даже стало нравится.

Еще Гегель, а за ним и Ницше, указывал на то, что мы живем в ситуации, когда из мира изымается не только смысл, но и сам этот мир — все, в чем человек привык находить опору и устойчивость. Потому современный человек думает, что с ним что-то не так. А на самом деле с ним все в порядке. Он знает и может гораздо больше, чем люди могли раньше. Но поскольку мысль консервативна, она увязает в прошлом. Философия избавляет мысль от этого увязания, а человека — от расколотости. Иными словами, заслуга актуальной философии как раз в том, что она пытается находить порядок этого «нечеловеческого» в нашей жизни.

— Сейчас вы упомянули о своей жизни в Москве. Насколько мне известно, вы еще жили в Санкт-Петербурге, Лёвене и Иерусалиме. А какое из этих мест вы считаете своим домом?

— Для меня в равной степени важны и Москва, и Иерусалим. Москва — единственное место в мире, которое для меня абсолютно нейтрально. В этом городе я именно «как рыба в воде»: такая естественная среда обитания.

В Иерусалиме трудно жить, если не понимаешь, как. Но, зато если найдешь нужный способ, это тебе даст очень многое. Прежде всего способность к прояснению и знание. А вот в Петербурге я ощущаю себя на задании. Я чувствую, что от меня требуется «оборона Ленинграда»: есть тут такое внутреннее революционное ядро, которое постоянно атакуется всякими «силами плача и стенания». Необходимо его защищать и прояснять. Жизнь здесь — постоянное сочетание блокады и ее прорыва.

— Какие философы или концепции сейчас особенно популярны у широких кругов?

— Спекулятивный реализм прежде всего. Еще Ницше, Делез по-прежнему популярны. Если в названии лекции фигурирует одно из этих имен, аншлаг гарантирован. Также Маркс и критическая теория в целом. Я бы только Спинозу к ним присоединил, но он пока в общественном спросе не дотягивает.

— Что вы думаете о массовой культуре?

— Поскольку меня интересуют различные проявления силы навязывания, то, естественно, массовая культура меня занимает. Я довольно часто хожу в кино, хотя обычно смотрю фильмы дома, практически каждый день. А в кино я в последний раз был на «На границе миров» — любопытный фильм про троллей, живущих среди людей. Героиня фильма странно выглядит, даже безобразно, с человеческой точки зрения. Она обладает способностью нюхом определять эмоции и поэтому работает на таможне. Любопытно.

Из популярной музыки меня впечатлил новый альбом группы «Кобыла и трупоглазые жабы» под названием «1917». Славу КПСС тоже люблю — недавно послушал его новый альбом с Замаем. В первые годы своей жизни в Петербурге я довольно часто ходил на рейвы, сейчас уже реже. Еще я очень люблю Вагнера. Как раз на этой неделе мне удалось осуществить свою давнюю мечту: услышать все «Кольцо Нибелунга» в Мариинском театре. Ален Бадью верно заметил, что Вагнер — это начало всей массовой культуры.

— В одном из своих интервью вы говорите, что «человек сегодня ощущает в стихийном состоянии, что он в наибольшей степени существует, когда удерживает что-то, чего не может вместе удержать». С чем связано такое состояние человека?

— Это не совсем точно. Сегодня человек чувствует, что он более существует, когда удерживает то, что удержать не может, когда он имеет дело с невозможным. Например что-то новое — будь то идея, вещь и так далее — самая распространенная форма удерживания невозможного: когда чего-то не было и оно вдруг из ниоткуда появилось. Несмотря на то, что это что-то уже присутствует в нашей реальности, оно все еще окружено особенным ореолом «недавнорожденности».

Такая ситуация кажется мне неблагоприятной. Все новое имеет обыкновение устаревать. Из-за этого человек постоянно находится в напряжении и страхе: он боится, что выпустит из рук то, что сейчас в них находится. Но вся драматичность ситуации как раз в том, что это и невозможно удержать. Но совсем отказаться от нового тоже неправильно. Ведь тогда получается, что человек сам себя вычеркивает из реальности и оказывается в маргинальном положении.

— И как же тогда человеку быть?

— Моя идея заключается в том, что необходимо взломать новое изнутри, то есть показать, что на самом деле это — только одна из форм удерживания разделенного вместе. А на самом деле таких форм много. Например, можно удерживать просто какие-то несвязанные друг с другом причинные ряды: каждый из них развивается сам по себе, а с другой стороны, они оказываются связанными в той точке, в которой мы находимся. Смотрите, я являюсь, как вы сказали, специалистом по материалистической диалектике и каббале. Казалось бы, два совершенно несвязанных друг с другом учения. Но при этом, в какой-то момент я обнаружил, что между ними существует связь — и это собственно я. Каждый из нас постоянно находится на пересечении таких рядов, даже в своей повседневной жизни — это и называется «совпадением».

— Вы отмечаете, что люди привыкли трактовать любые совпадения теологически: как проявления судьбы, силы вселенной, Бога и так далее. Почему вас не устраивает такое толкование?

— В принципе, у людей есть основания так считать и эти основания содержатся в самой структуре совпадения. Это все изложено в моей книге «Коинсидентология. Краткий трактат о методе». Но в теологической ситуации, в которой мы до сих пор пребываем, совпадение рассматривается не как самостоятельное событие, а специально организованное чем-то или кем-то. И современный человек находится в ситуации разорванности: он должен либо не обращать внимания на совпадения, либо неизбежно становиться на позицию ребенка, которого взрослый (Бог или вселенная) воспитывает и посылает какие-то знаки. Я хочу освободить человека от этого шантажа.

— Может быть люди сами хотят верить в то, что в их жизни есть что-то, что ведет по нужному пути и все события в ней имеют смысл?

— Это и есть шантаж. Человеку предлагается признать, что либо в его жизни все происходит бессмысленно, либо он подчиняется кому-то или чему-то. В своей коинсидентальной («совпаденческой», философия совпадения, — прим. Enter) философии я призываю к расколу этой дихотомии: может быть некоторая связь между происходящим событием и предыдущим, но это не означает, что есть «взрослый», который диктует заранее установленный план.

— В своих работах вы утверждаете, что «нынешняя (социально-политическая) ситуация может быть охарактеризована… противостоянием между обществом тотальной конкуренции и обществом сетей, между “бухгалтером” и “хипстером”». Объясните, кто такие в данном контексте бухгалтер и хипстер?

— С одной стороны, существует ситуация неолиберализма: рыночные отношения проникли в те сферы, которые в традиционном для XIX века капитализме с рынком связаны не были — университет, наука, частная жизнь и отношения. Данные сферы стали квантифицироваться: они переводятся на язык рыночных отношений и делают возможным сравнение между достижением одного, к примеру, ученого и другого. Такую функцию выполняют публикации, индексы цитирования. Это называется квази-деньгами. Существует концепция бухгалтерского субъекта французских философов Пьера Дардо и Кристиана Лаваля. Такой субъект постоянно все сферы своей жизни подвергает квантификации с помощью квази-денег и сравнивает себя с другими. Его сущность состоит в постоянном сравнении. Кстати, лайки в социальных сетях и количество подписчиков выполняют такую же функцию квази-денег. Интересно, что практически каждый из нас занимается подсчитыванием лайков и наблюдением за количеством подписчиков, но стыдится в этом признаться.

— Многие люди даже ссорятся друг с другом и расстраиваются из-за количества лайков и подписчиков. Честно, эта ситуация, когда человеческое достоинство стало измеряться лайками, меня пугает.

— С одной стороны, да. Но с другой — мы не можем с чистой душой утверждать, что нам безразличны лайки и количество подписчиков. Если мы делаем вид, что нас это не интересует, просто лжем себе. Конечно можно просто уничтожить все аккаунты в социальных сетях, но можно и палец себе отрубить. Однако есть и другие способы не быть бухгалтером.

— Как это?

— Смотрите, поскольку мы определили лайки в качестве квази-денег, получается, что наша повседневность, которую мы выкладываем в своих соцсетях, сразу становится исчисляемой. Можно думать над тем, как увеличить количество лайков. Для этого мы начинаем что-то снимать и выкладывать, а потом переживаем за результат. Так мы чувствуем себя существующими в мире.

Но давайте попробуем к этому отнестись по-другому. Например, мы можем фиксировать координацию между количеством лайков или подписчиков и простым ходом нашей жизни, а не конкретными публикациями. Хотя эти два ряда событий действительно могут быть между собой не связанными. Например, сегодня я прочту лекцию и у меня увеличится количество подписчиков в Instagram. Но я могу проинтерпретировать это событие иначе: во время лекции я вдруг понял что-то важное и параллельно добавились подписчики, хотя вроде бы эти два события друг с другом никак не связаны.

Именно такое отношение к социальным сетям, на мой взгляд, ведет к преодолению этой бухгалтерской идентичности, но не засчет того, что мы эту систему отвергаем, а из-за того, что мы свое понимание перенаправляем в другое русло. И именно эту стратегию я условно обозначил как стратегию “хипстера”.

— Согласно вашей теории, спасти сложившуюся ситуацию может «прокрастинатор». Кто это такой и почему он ведет борьбу «за возможность “тупить”»?

— Прокрастинатор — это потенциальный революционный класс, как и шизофреник в философии Делеза и Гваттари. Но шизофреник в нынешнем состоянии — это болезненный тип, потому что он отделен от реальности. Он сам себя воспринимает как больного. В этом смысле прокрастинатор аналогичен шизофренику.

Каждый из нас так или иначе является прокрастинатором. Если мы посмотрим на жизнь современного человека, то заметим, что он тратит действительно колоссальную часть своего времени на то, что описывается термином прокрастинация. Это даже не лень. Ведь человек может активно что-то делать, но эта деятельность направлена на откладывание самого важного на будущее. Например, он может постоянно обновлять свою страничку в социальных сетях или раскладывать карандаши в определенной последовательности. Это ведь не бездействие, но и не деятельность. То есть человек, который этим занимается, знает, что это бессмысленно. В этом-то как раз заключается вся суть данного явления.

— Теперь поговорим о взаимоотношениях между людьми. Вы пишете: «Недумание о другом является наилучшим способом о нем думать и с ним считаться». Как следует понимать это высказывание?

— «Недумание» о другом означает отказ от попыток понять, «как человек ко мне относится» или «что я для него значу». Конечно, я не могу сказать, что я вообще не обращаю на другого внимания. Но мое внимание сводится к прояснению того, какую роль этот человек играет в сюжете моей жизни, моем внутреннем кинофильме: в какие ряды встраивается, какие линии обрывает, а какие продолжает. Вот что действительно важно во взаимоотношениях. Ну и плюс к этому — признание за другим права точно так же относиться и ко мне самому. В случае близких отношений происходит совместное моделирование аутичных внутренних кинотеатров. Так мы даем другому человеку гораздо больше свободы, и по-настоящему ценим его, нежели, если пытаемся проникнуть в черную дыру его внутреннего мира, тем самым умножая его пустоту и фрустрацию. Ведь никакого внутреннего мира у человека на самом деле нет.

— В одном из своих интервью вы говорите о возможности «материалистической экспроприации гадательных практик», другими словами — получение ответов на вопросы через конфигурацию полета птиц, расположение внутренностей животного, формы кофейных пятен, констелляцию звезд и так далее. А вы когда-нибудь обращались для решения трудных задач к гадательным практикам?

— В акциях, проведенных группой «Коинсидентальный интернационал», мы объединили ситуационистские практики дрейфа в городском пространстве с гадательными: группа людей, у которых есть вопросы, сначала пытается их сформулировать, а дальше — искать на них ответ особым способом.

Участники путем обычного гадания по тексту находили предложения в книге, а после приступали к процессу word hunting. Они спонтанно перемещались в городской среде и искали слова из своего предложения в обрывках разговоров прохожих или в объявлениях, в каких-то стикерах, плакатах. После этого вычерчивали линию на карте, соединяющую все точки, в которых находились нужные слова. Затем общими усилиями выявлялась связь между получившейся линией и последовательностью слов в данном предложении. В результате такого обсуждения возникала своеобразная форма совета, где участники помогали друг другу сформулировать главный вопрос. Ведь, как правило, именно это оказывается самым сложным.

— Какая цель у данной акции?

— Такая акция не предполагает внешнего контроля, поэтому является практикой освобождения человека от шантажа, о котором я говорил выше. С другой стороны, это безусловно практическое использование нетрадиционных гадательных и магических практик и попытка их своеобразной экспроприации.

Я представляю себе общество будущего, где будут использоваться такие практики. Подобные коинсидентальные советы могут вовлекать людей в деятельность по прояснению. Они нужны как для решения частных вопросов, так и глобальных. Тогда каждый человек будет ценится в зависимости от того, насколько он способен к деятельности прояснения и выработке собственных вопросов, а не от того, что и сколько он производит.

— Однажды вы сказали, что хотели бы, чтобы ваша книга «Коинсидентология: краткий трактат о методе» имела форму мобильного приложения. Это как-то связано с коинсидентальными советами и их деятельностью?

— Да. Теоретическая часть трактата могла бы быть предметом постоянного обсуждения и обновления. А еще каждый мог бы пользоваться таким приложением для фиксации происходящих с ним совпадений, тем самым придавая им объективный статус через обсуждение. Ведь вся проблема в том, что настаивающее и совпадающее для нас как бы лишены реальности: мы не знаем, как к ним всерьез относиться. Нам всегда кажется, что совпадение просто померещилось. А такое вот мобильное приложение могло бы стать ядром возникновения коинсидентальных советов.

— Акционизм отсылает нас к современному искусству. Укладывается ли оно в рамки вашей коинсидентальной теории?

— Да. Ведь современное искусство как минимум со времен Дюшана основано на отказе от идеи нового. Поэтому оно становится прибежищем прокрастинатора: того, кто соединяет, чтобы просто соединять. Хотя мне кажется, что современное искусство способно на большее: оно аналогично пороху в Китае, который в первое время использовался для фейерверков. Но помимо негативной прокрастинаторской функции современного искусства, вводится позитивная, связанная с его способностью влияния на то, что я назвал бы фундаментальным настроением.

Тут мне кажется любопытным пример французского художника Альфонса Лауренчича, который как-то приводил Борис Гройс. Художник жил в 20-30-е годы в Париже. Во время Гражданской войны в Испании ему поручили командовать тюрьмой для фашистов в Барселоне. Он читал книги Кандинского и решил эту тюрьму организовать как раз по его творческим принципам: на стенах была абстрактная живопись, пол выложен необычной плиткой, кровати повесили под углом 20 градусов. Все это он назвал психотехническим воздействием. Таким образом, взяв на вооружение метод Кандинского для создания положительных аффектов, он сделал все наоборот, пытаясь привести фашистов в депрессивное состояние. Судя по всему, ему это удалось. Я думаю, нужно действительно взять этот метод на вооружение и расширить его, чтобы использовать современное искусство для моделирования состояний не только человеческого настроения, но и настроения реальности.

— Я посмотрела вашу совместную серию видеоарта с Романом Михайловым и, если честно, совсем не знаю, как ее интерпретировать. Расскажите, какая идея туда вложена?

— Эта серия была связана непосредственно с деятельностью лаборатории «Разум пространства», которую курирует Роман Михайлов. В прошлом году я читал курс лекций про каббалу, и это видео было связано с ним. В создании данного видеоарта инициатива исходила от Романа. Но я пытаюсь продолжить это дело каким-то образом — веду свой аккаунт в инстаграме.

Современные технические средства позволяют каждому быть режиссером и снимать свое кино, так происходит демократизация процесса влияния на реальность с помощью аудиовизуальных средств. Моей целью является именно это. Я не стремлюсь к тому, чтобы излагать какие-то идеи, а экспериментирую. И это эксперимент по разработке средств влияния на реальность, организации совпадения.

— Ваш видеоарт с Романом Михайловым напомнил мне стиль Линча.

— Так и есть. Рома любит Линча, а видеоарт мы снимали как раз после выхода третьего сезона «Твин Пикс». Нас с ним очень занимала фигура Даги Джонса. Есть «темный Купер», «светлый Купер» и Даги — нечто вроде третьей силы, раскалывающей это противостояние светлого и темного. Персонаж действует согласно совпадению: оказывается в нужное время в нужном месте и так избавляется от разного рода опасностей. Например, его не убивают, потому что он в нужное время решает купить вишневый пирог. Так происходит, потому что он действует вопреки инерции ситуации. Важный момент: следовать совпадению — вовсе не значит плыть по течению. Это напрямую касается повседневных вещей. Например, вроде бы логично сейчас пойти вот по этой улице напрямик, но почему-то я чувствую, что мне хочется уйти в сторону. И вот Даги Джонс как раз пример того, кто пойдет вопреки логике, окружным путем. В этом смысле он — настоящий прокрастинатор.

— В одном из последних видео в своем Instagram вы затрагиваете тему феминизма и говорите, что зачастую в словах сторонниц этого движения появляется «интонация школьного завуча». Что вы думаете о феминизме и откуда появляется эта интонация?

— Это очень обширный вопрос, и я как раз намереваюсь в ближайшее время написать об этом. А сейчас скажу кратко: происходящий на наших глазах расцвет феминистского движения — весьма двойственное явление. Он направлен против реально существующих проблем: дискриминации женщин, всего того, что обозначается комплексным названием «патриархат». А также на разрешение и вправду катастрофической ситуации, которая окружает сексуальность в современном мире. Но вместо того, чтобы противопоставить «социализации сексуального» (явлениям, связанным с харрасментом и так далее) «сексуализацию социального», феминизм зачастую просто подменяет одну социализацию другой, еще более жесткой и архаичной. Главной движущей силой в решении вопроса «сексуализации социального» должно стать нахождение алгоритмов или метода, управляющего развитием секса как процесса. Только так можно вывести сексуальность из-под власти внешних по отношению к ней принципов. Например, ее функционирования в качестве средства для утверждения собственной значимости, особого типа квази-денег. В первую очередь, это значит, что необходимо избавить сексуальность от подчинения примату наслаждения и удовольствия. Я считаю, что нужно относиться к ней, как к механизму для трансформации и прояснения реальности, с помощью особого рода знания (это не значит, конечно, что удовольствия не должно быть, без удовольствия и радости и не может быть никакого знания). А пока такого отношения нет, происходит подчинение сексуальности внешним абстрактно-этическим требованиям — отсюда и фигура завуча.

— О вас, как о философе, известно достаточно многое. А вот как о простом человеке — нет. Поэтому напоследок расскажите любой факт из своей биографии, который точно может охарактеризовать вашу натуру?

— На ум приходят только истории из детства… Однажды летом меня послали на дачу с детским садом. Там у детей была коллективная мифологическая история о том, как год назад они ходили гулять с воспитательницей, а когда вернулись — ворота уже были заперты на ночь. Тогда им пришлось подлезать под воротами. А еще они все время говорили друг другу «точка», что означало «точно» или «ты прав». Очень хотелось, чтобы и мне сказали «точка». Но мне этого не говорили. Как-то мы обсуждали план побега из детского сада и решили сбежать ночью, когда взрослые уснут. Но было непонятно, как выйти за пределы территории, и тут я вспомнил, что можно подлезть под воротами. Тогда мне наконец сказали «точка». Для меня это было важным моментом.

В рубрике «Любимое место» Enter пишет о горожанах и важных для них точках на гастрономической карте Казани. Дизайнер, директор издательства «Трехречье», художник-сценограф Ксения Шачнева рассказала о еде как важном социальном факторе, а также о том, почему большое меню не подходит современному человеку и как предпочтения сына влияют на выбор места.

---

Необычные посетители и оригинальные итальянские продукты

Полный графин воды и короткое меню

Мне нравится концепция мест с коротким меню, когда тебе не приходится перелистывать книжку, выбирая между десятью видами пасты, пятнадцатью видами роллов и чем-то еще. Если ты приходишь сюда, то точно знаешь, что здесь готовят самую вкусную пиццу в городе и таких тут — пять видов. Ты уверен, что тебе не придется мучаться с выбором и это дорогого стоит. Мне кажется, сейчас наша жизнь так устроена, что людям приходится постоянно делать выбор, а такие места с коротким меню снимают напряжение и ответственность.

Здесь у меня есть два вида пиццы, которые я люблю: с козьим сыром и тыквой и с ростбифом и рукколой. Здорово, что большая часть рецептов — неизбитая, с прикольными сочетаниями. Тимофей всегда заказывает острую с колбасками.

В плане напитков я предпочитаю обычную негазированную воду. В тех местах, где я бываю постоянно, меня знают и не всегда любят за то, что я выпиваю ее всю (смеется, прим. — Enter). В Camorra Pizza e Birra просто сразу приносят графин воды, и это отличная привычка, практикуемая пока далеко не во всех казанских заведениях. Еще здесь есть несколько видов светлого пива, которое я пью, хотя и делаю это не часто.

22 июня в Центре современной культуры «Смена» открылась выставка «Школьные годы» — новый живописный проект нижегородских художников команды «ТОЙ», созданный специально для казанского ЦСК. Дуэт из Нижнего Новгорода принимал участие в Триеннале современного искусства в Музее современного искусства «Гараж», групповых выставках и арт-резиденции Музея уличного искусства.

Enter встретился участниками «ТОЙ» Севой и Егором и узнал, какое отношение узбекские свадьбы имеют к художникам, почему надписи команды появлялись на чужих рисунках и по какой причине команда не респектует Бэнкси.

---

— Ребята, как вы начали заниматься граффити?

Сева: Заниматься граффити я начал в школе. В классе, наверно, восьмом или в девятом. Я тогда катался на скейтборде и тэгал.

Егор: Когда я учился примерно в шестом классе, появилась компьютерная граффити-игра Getting Up: бегаешь там, рисуешь. И после этого…

Сева: Ты начал бегать и рисовать.

Егор: Я со своими одноклассниками увлекся рисованием на улице. Но потом наша компания распалась и желание у меня угасло. Позже я тоже заинтересовался скейтбордом и создал свой тематический паблик во «ВКонтакте», куда выкладывал всякие рисунки, в том числе и свои. Тогда же я начал оставлять надписи на гаражах с названием своего паблика. В это время мы и познакомились с Севой: попробовали вместе рисовать и все пошло-поехало. А официально команда «ТОЙ» образовалась 8 июня 2012 года на дне рождения одного нашего знакомого.

— Отмечаете день рождения команды?

Егор: Да, каждый год по-разному. Вообще, когда «ТОЙ» только образовалась, была постоянная текучка из приходящих и уходящих участников. В это же время в Нижнем Новгороде стали появляться надписи с нашим названием от незнакомых людей. Кто-то делал это из респекта, а кто-то хотел нас подставить: на чужих работах писал кириллицей «ТОЙ».

— Интересно. А в кружок ИЗО в школе не ходили?

Егор: Я ходил в художку полгода, но потом мне надоело рисовать все эти цветочки, конусы какие-то, кубы. Я понял, что хочу делать что-то свое, а не то, чему меня учат.

Сева: Захочешь — сам научишься.

— А почему вы решили перенести свое искусство с улицы в выставочное пространство?

Сева: Да мы не решали, на самом деле. Это как-то само получилось, мы и не против.

— Вот Егор сказал, что одно время переставал рисовать, но потом снова начал. Почему? Что вас привлекает в граффити?

Егор: А что нам еще делать-то? Это просто какая-то деятельность, как хобби. Занимаешься в свободное время, вместо того, чтобы колоться в подъездах.

Сева: Да, лучше творчество, чем что-то плохое.

Егор: Но при этом мы все равно делаем много плохого.

— В одном из интервью вы говорили, что когда начали рисовать, видели много фотографий граффити разных райтеров в интернете и это вас вдохновило. Что это были за райтеры?

Егор: Мы не будем в имена уходить, потому что есть много людей, которых стоит отметить. Не хотелось бы никого обидеть. Кому нужно, тот знает, что мы ему респектуем.

— Может быть, вам нравится кто-то не из ваших знакомых? Кто-нибудь из легенд граффити, как Бэнкси, например?

Егор: Мы его не любим. У него другое творчество, которое нам не близко.

Сева: Не близко, потому что не поблизости (смеется, — прим. Enter). Наше творчество в Нижнем Новгороде, в России, а его — в Англии.

Егор: И он занимается больше политическими какими-то штуками, в отличии от нас. Нам приписывают, что у нас есть какой-то политический подтекст, но мы сами ничего подобного не вкладываем в свои работы.

— А какая цель тогда у вашего творчества?

Сева: Удовольствие.

Егор: Мы рисуем для себя.

— Уличное искусство — достаточно публичное и так или иначе подразумевает зрителя, к тому же вы участвуете в выставках. Это немного странно, если вы рисуете только для себя.

Егор: Это делается в рамках субкультуры, в основном, как война стилей.

Сева: Ну и стена — это уже совсем иное пространство, иной объем. Если бы у меня в квартире было множество заброшенных фасадов, то я бы дома рисовал. Но, извините, такой возможности нет.

— В граффити-субкультуре слово toy означает неумелого райтера. Почему вы назвали так свою команду?

Егор: Это такая шутка. Когда мы основали команду, у нас еще не было определенного стиля и мы просто хотели как-то трешово подойти к этому делу. Но со временем нам перестала нравится латиница, и мы пишем «ТОЙ» кириллицей.

Сева: Мы же русские!

Егор: А потом мы узнали, что в переводе с тюркского «той» означает «свадьба» или «праздник». Если в инстаграме ввести хэштег «ТОЙ», то там-либо той-терьеры будут, либо свадьбы узбекские. И это новое значение нам очень нравится: оно веселое.

— Вы намеренно используете «детский», непрофессиональный стиль?

Сева: Дело в том, что в простой технике намного легче совместно рисовать: не видно разницы между моей частью рисунка и частью Егора.

Егор: Наш стиль меняется с годами. Раньше он был намного проще.

— Вы скрываете свои лица, как и многие уличные художники…

Егор: Естественно. Дань традиции.

— А имена у вас настоящие?

Егор: И да и нет.

— Бывали ли у вас неприятности с законом из-за вашей деятельности?

Сева: Неееееееет (смеется, — прим. Enter).

Егор: Да там по мелочи. Были забавные истории, но чтобы их рассказать, нужно несколько часов. Поэтому сейчас не будем.

— Вы принимаете участие в выставках с платным входом. Как вы считаете, сама концепция уличного искусства, бунтарского и свободного, не противоречит этому?

Егор: Нисколько. Так как организатором вот этой выставки является «Смена», это может быть позволено. Мы рады поддерживать ребят. Это редкий случай.

Сева: Да и вход всего 100 рублей. Вообще, одно дело — живопись, и другое — то, что мы рисуем на улицах. Это разделение важно.

— А вы зарабатываете на жизнь только своей деятельностью?

Егор: Да, продаем холсты, иногда какие-то заказы по оформлению фасадов в нашем стиле бывают.

Сева: В последний раз нам заказали холст в подарок.

— Как, по-вашему, в России развита уличная культура?

Сева: В целом не очень. В отдельных городах есть развитие, например, в Нижнем Новгороде.

Егор: А в других — все как-то слишком намешано. Там можно только отдельных художников выделить.

— Почему именно Нижний Новгород так выгодно отличается, как думаете?

Сева: Там просто тусовка когда-то сформировалась творческая. Сейчас она не растет, мало кто появляется из новеньких.

Егор: Раньше мы все хорошо общались, а сейчас у каждого свои дела: семьи, жены, дети. Кто-то просто стал самостоятельно рисовать, а кто-то занялся студийными работами.

Сева: В общем, больше с ними на лавочке не посидишь, пиво не попьешь.

— В каких крупных выставках и мероприятиях вы принимали участие?

Егор: Недавно в Москве закончилась наша выставка — «Эх, жизнь…», она состояла из 12 холстов. Живопись абсолютно такого же формата, как и в работах проекта «Школьные годы». А в Нижнем Новгороде сейчас в «Галерее 9Б» у нас проходит совместная выставка с Александром Лавровым «1:8». Она посвящена футболу, так как у нас в России сейчас проходит Чемпионат мира FIFA.

— Вы любите футбол?

Сева: Ничего не имеем против.

Сева и Егор (хором): Дзюба!

Егор: Я раньше занимался футболом, но не скажу, что большой поклонник. Тем не менее этот вид спорта все-таки задевает всех сейчас, его невозможно игнорировать.

— Какие темы чаще всего вы отражаете в своем творчестве?

Егор: Бытописание. Мы рисуем сериями, и конкретная сфера быта зависит от случая: жизнь, детство, футбол и так далее. Обычно, когда мы завершаем одну тему, то больше к ней не возвращаемся: не надо ничего из пальца высасывать.

Сева: А еще работать серийно нам нравится потому, что наши темы достаточно широкие и их сложно отобразить в одной работе. А мы хотим показывать разные стороны вопроса.

— Поговорим о вашем уличном искусстве: какие надписи вы оставляете чаще всего?

Егор: Свои имена.

Сева: Мы придумываем различные каламбуры со словом «ТОЙ». Это весело.

Егор: Мы не хотим писать одно и то же каждый раз: в алфавите много букв. Так же интереснее. Вот в «Смене», например, мы написали: «Иди там посТОЙ».

— В каких городах можно увидеть ваши тэги?

Егор: В Хельсинки, Берлине, Стамбуле, Таллине, Тбилиси, Батуми. А у нас в стране в Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Казани, Мурманске и так далее.

— А где в Казани?

Егор: Мы в Казань в первый раз приезжали в 2015 году: участвовали в проекте «Цех» в «Смене». Тогда мы рисовали, по-моему, на старой табачной фабрике, а в этот раз — в заброшенном здании, около моста Миллениум.

— Как вам Казань с точки зрения стрит-арта?

Сева: Мне кажется, тут его нет просто.

Егор: У вас есть хороший художник Рустам QBic, но он скорее работает на фестивалях: расписывает фасады, чем непосредственно участвует в нелегальном уличном рисовании. Вообще есть ряд ребят, но их, к сожалению, пока плохо видно на российской сцене.

— Перейдем к вашему проекту «Школьные годы»: почему именно эта тема?

Сева: Да просто так. Мы особо долго не думаем над темами. Просто рисуем одну картинку веселую, и если она тянет на серию, то продолжаем работать. Все очень просто.

— В описании вашей выставки поставлен вопрос, на который предлагается поразмышлять зрителям: «Что такое детство? Коллективная травма или общее воспоминание». Как вы сами на него отвечаете?

Сева: О, это наша куратор написала, и я не очень понимаю вопрос (смеется, — прим. Enter). Детство — это период жизни от рождения до появлениях первых волос на разных участках тела, кроме головы.

Егор: Для меня это не травма — было прикольно и весело. Но не все, что изображено на картинах, с нами случалось. Хотя по большей части да, было.

— Какое воспоминание ассоциируется у вас с детством?

Сева: У меня друг во втором классе в школу притащил пневматический пистолет: ему мама подарила. После уроков мы с ним гуляли и стреляли по окнам жилых домов. Одно разбили, решили, что *** [фиг] с ним, и пошли дальше. Через минуту из дома выбежала тетка в халате и в итоге меня поймали, а друг убежал.

— Ты тогда не сдал своего братана?

Сева: Сдал. Меня к директору привели, родителей вызвали в школу и мама подзатыльников навтыкала. Пришлось все ей рассказать. Другану тогда запретили таскать пистолет в школу, потому что это, оказывается, не безопасно (смеется, — прим. Enter). Так что стрельба в школе — это моя родная тема.

Егор: На самом деле мне в голову приходят только страшные истории из детства, но для меня это было весело, а вот для остальных, наверное, не очень. Я очень любил побаловаться — ссал с крыши школы пьяный, например.

Сева: Блин, со школой столько историй классных. И с детским лагерем. Мы там одного парнишку невзлюбили из-за того, что он постоянно сбежать хотел. Тогда мы нассали в бутылку с соком и заставили его все выпить.

— Жесть.

Сева и Егор (хором): Это детство!

— В интервью для журнала Colta вы сказали: «Мы очень любим Нижний Новгород и достаточно бережно относимся к нему — как в рисовании, так и в плане экологии». Расскажите, как проявляется ваше бережное отношение?

Сева: Не сри там, где живешь — вот и все.

Егор: Хотя бы бычки не бросай и мусор из окна не выкидывай.

— Вы сторонники защиты природы?

Сева: Да, хожу драться с лесорубом каждый день.

Егор: Нет, просто культура какая-то должна быть там, где живешь.

— А в плане рисования? Многие воспринимают граффити наоборот как вандализм.

Егор: Мы рисуем в основном в забытых, заброшенных местах. Улучшаем их внешний вид.

— В том же интервью вы утверждали, что люди и власти неоднозначно относятся к вашему творчеству, но есть и доброжелатели. Расскажите о ваших доброжелателях.

Егор: Мы разрисовываем старые дома под снос, в которых живут люди. То есть мы приходим и спрашиваем разрешения жильцов. И обычно они всеми руками за. И пока мы рисуем, они могут вынести нам покушать или выпить предложить.

— Над какими проектами теперь будете работать, когда закончили «Школьные годы»?

Егор: Планируется проект в Санкт-Петербурге, приуроченный к выходу книги про российское уличное искусство. Остальные — под вопросом и пока говорить об этом рано.

В дни Летнего книжного фестиваля прошла лекция-презентация выставки «Самые красивые книги Германии» при поддержке фонда «Искусство книги» (Stiftung Buchkunst). Книги-лауреаты одноименного конкурса представил руководитель авторской школы Института бизнеса и дизайна и лауреат государственной премии в области литературы и искусства Борис Трофимов.

Enter встретился с графическим дизайнером и узнал, что делает книгу красивой, почему в России так много плохого дизайна и как с годами меняется молодежь.

---

— Борис, вы в первый раз в Казани?

— Да.

— Как вы можете оценить город с точки зрения дизайна?

— Казань — город, сделанный с любовью, абсолютно не испорченный плохим дизайном. С точки зрения градостроительства он замечательно сочетает старое и новое. Казань красива по ландшафту, топографии: вот эти все улицы с крутыми подъемами и поворотами. Я шел сюда по одной из таких улиц, которая ведет к «Черному озеру» и по пути мне попадались в основном двухэтажные дома: красиво покрашенные, аккуратные, очень красивые, рядом с деревьями. В этом городе есть какая-то человечность и уют. В нем живут.

— На книжном фестивале вы говорили о самых красивых книгах Германии. Расскажите, что делает книгу красивой?

— Книгу делает красивой все, что в нее входит: ее бумага, качество печати, как она собрана и оформлена. Возьмем «Братьев Карамазовых»: текст отличный, его невозможно испортить, но если вы издадите эту книгу в каком-то странном формате или с корявым шрифтом, с иллюстрациями, которые будут не к месту, она будет уже не такая красивая. Иллюстрации могут все испортить, потому что у каждого человека собственное представление о героях романа и иллюстратор не должен навязывать ему свое.

Недавно я был на защите дипломов в Строгановке (Московская государственная художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова, — прим. Enter). Одна работа представляла собой стиль для фестиваля современной музыки. Текст, являющийся частью этого стиля, был составлен из общих слов, которые абсолютно не затрагивают зрителя. А вот на второй работе на похожую тему в стиле появился параллельный текст — остроумный, колючий и неожиданный. Этот текст заставляет по-другому дизайн делать и работа по итогу совсем иная получается. То есть, что-то должно появиться настоящее в этих словах, чтоб меня тронуло, иначе не получится ничего.

Из всего важно брать только суть: как в работе с текстом, так и с дизайном. Например, я сейчас работаю над одной книгой воспоминаний — там сплошной текст. Я предложил издательству изменить его: разбить на смысловые части и перед каждой сделать подзаголовки. И их можно набрать разным размером с интонацией. Так книга становится более притягательной для читателя. И таких приемов много в дизайне. Еще, например, если на монотонный текст наложить крупную надпись, она, конечно же, все перекроет, но его сразу захочется прочесть. Так работает психология. Вот это делает книгу красивой.

— Можете ли назвать самые красивые книги России?

— В Германии проводится конкурс на самую красивую книгу, потому что там производству книг уделяется большое внимание, даже самым небольшим проектам. У нас сейчас книжные конкурсы почти перестали существовать. Остались только «Образ книги», но он не совсем про красоту, и «Жар-книга», национальный конкурс дизайна книги, но он сделал перерыв. Эта сфера в России совсем не востребованная, поэтому говорить о красивой книге не приходится. Хотя, когда вы приходите на книжные ярмарки, кажется, что такие книги есть. Я тоже успел посмотреть книги на фестивале в Казани, и мне даже пришлось приобрести сумку для всех моих покупок.

На самом деле издательства подолгу заставляют своих художников работать над книгой. И вроде бы уровень оформления стал лучше. Дело в том, что создание красивой книги влечет за собой увеличение бюджета, которое не всегда возможно для издательства. У нас итак книги дорогие, а это увеличение вынуждает сделать цену на книгу еще больше.

— Неужели у нас нет ни одной красивой книги?

— Есть, но это скорее исключения.

— Я прогулялась сейчас по издательствам на книжном фестивале и уже присмотрела пару-тройку красивых книг.

— Вы правильно говорите, красивые книги есть, но если сделать конкурс, то станет очевидно, что их недостаточно. Можно найти хорошие книги о творчестве Сезанна, например, но не о сегодняшнем дне, понимаете? Сейчас на лекции я презентовал книги современные по проблемам, по запросам общества: про пожарных, про проституток и так далее.

Недавно я издал книгу своих студентов «Авангард 100», включающую в себя три проекта — портреты авангардистов, проект «Неологизмы Велимира Хлебникова» и проект «Кто боится Кандинского? Представляя Василия Кандинского в XXI веке». Книга уникальна тем, что она о современных студентах, об их подходах, взглядах, мировоззрении и энергетике. Я считаю, что это — современная книга: она про сегодня и в этом есть особая красота.

— А вы посещаете книжные фестивали в качестве зрителя?

— Конечно, когда в Москве проходят фестивали, я всегда хожу на них. Но на самом деле книжки там смотреть довольно трудно, много всего мешает и отвлекает.

— Как вы считаете, нужны ли такие фестивали людям, не связанным с издательской деятельностью?

— Нужны. На самом деле, здесь ходит много людей, которые просто смотрят книжки и покупают. Специалисты — это маленький круг. В Москве, к примеру, на ярмарке Non/fiction то же самое. В этом смысле книга не утратила своего значения. Сколько бы ни говорили, что она скоро умрет, ничего такого не происходит.

— Чем, по-вашему, печатная книга лучше электронной? В пользу электронной говорит доступная стоимость, мобильность при переносе и сохранение сырья: не нужна бумага.

— Она просто другая. Издавать голый текст действительно нет смысла — тратить бумагу и катать дорогую машину просто так. Книга должна уйти в сферу, где использование бумаги должно быть востребовано самой бумагой. Ведь бумажная вещь — это особая и исключительная штука. Об этом как раз говорят немецкие книги. Если книгу делать печатной, она должна быть такой, чтобы в ней был визуальный интерес.

— Какие ошибки в дизайне могут оттолкнуть от книги?

— Ошибок вообще не должно быть. Иначе они будут видны любому человеку, в том числе и непрофессионалу. Поэтому какой-то корявый дизайн будет отталкивать всегда. Вы же не можете в выходных данных написать, что у вас, например, не было времени и поэтому вы сделали хреновый дизайн.

— Какие ошибки вообще могут быть? Мне, например, чаще всего не нравится в книгах нечитабельный шрифт, от которого глаза болят.

— Мне кажется, об ошибках скучно говорить, потому что если они есть, то их сразу заметно. Если читать некомфортно — то это, естественно, ошибка дизайна. Ведь шрифты тоже делают художники-дизайнеры. Причем есть классические шрифты, которые еще с XVII века существуют, уже оцифрованные современными художниками, со всеми технологическими поправками. Они качественные. И если их использовать, то все будет нормально.

— А существует ли «плохой» или «хороший» дизайн или это все-таки субъективная характеристика?

— Хороший дизайн — значит точный по отношению к вещи. Ведь дизайн — это сумма визуальных, материальных и функциональных качеств продукта. Вот, например, модели телефонов. У пятой модели дизайн более прямоугольный, а шестая модель изменилась — у нее более мягкие формы. И что — дизайн стал более хорошим? Нет, скорее более точным по отношению к новым функциям продукта.

А оценивать дизайн должны специалисты. Обычный человек вряд ли сможет дать экспертную оценку, но при этом он хорошо сделанную вещь тут же отличит от остальных. У него рука к ней потянется.

— Часто ли случается такое, что дизайн лучше самой книги? Есть мнение, что хороший дизайн и рекламные кампании нужны только плохим продуктам, а если книга действительно хорошая — ее внешний вид не так важен.

— Можно согласиться и с такой формулировкой. Она довольно понятная и объясняет все точно. Но можно сказать и по-другому: дизайн должен быть на своем месте. Здесь важен баланс. Поэтому немецкие издательства работают командой, где дизайнеры и редакторы создают книгу вместе.

— По-вашему, как соотносится дизайн с искусством? Есть мнение, что живопись, к примеру, это высокое искусство, потому что ее назначение чисто эстетическое, дизайн же — низкое, потому что служит утилитарным целям.

— Я считаю, что любой заказ, даже для какой-нибудь маленькой фабрики, должен быть на уровне искусства. Те же аргументы искусства необходимо применять к дизайну продукта, если он не решен, как какой-то промежуточный ширпотреб.

Супрематисты и авангардисты тоже занимались дизайном: делали определенные предметы быта, и они сейчас на уровне музейных. Вспомните то же кресло Ле Корбюзье — лучшие образцы дизайна переходят в искусство.

— Когда дизайн стал развиваться в России, еще не было такого обмена информации со всем миром, как сейчас. Был ли тогда российский дизайн аутентичным, и существует ли он вообще?

— Нет, русского дизайна не существует. Вообще любой дизайн, что английский, что русский, решает одинаковые проблемы, поэтому между ними существует некоторая схожесть. Но тем не менее есть и отличительные черты. Например, Эрмитаж — это более европейский музей, а Третьяковка — более русский.

В основе аутентичности дизайна должна быть какая-то национальная особенность, ценность. А сейчас в России нет ценностей, кроме ракет и танков, потому что мы над ними не работаем. В Англии, например, королевский двор покровительствует дизайну. Поэтому дизайн там так хорошо развит.

— Изменится ли эта ситуация в будущем?

— Я надеюсь, что изменится. Но пока подвижек я никаких не вижу, к сожалению. Есть только какие-то редкие исключения — как раз на них мы пока и надеемся.

— Как вы считаете, может ли современный художник создать что-то свое, оригинальное? Или из-за перенасыщения информацией художники неосознанно или осознанно копируют что-то ранее увиденное?

— Может. Только нужно над этим работать. Я вот провожу мастер-классы по брендингу и прошу студентов придумать какую-нибудь новую функцию для обыденной вещи. Так одна студентка придумала солнечные очки со специальными экранами изнутри, по которым идет бегущая строка.

— Вы являетесь руководителем авторской мастерской в Институте бизнеса и дизайна. Скажите, можно ли научить искусству?

— Научить вообще никого невозможно. Любопытная история: студенты делают блестяще один проект, а когда приступают к следующему, то создается впечатление, что эти люди в первый раз пришли на занятие, как будто они забыли все, чему научились.

Также, совсем юный возраст мешает серьезно отнестись к своей профессии, к предназначению. Поэтому студенты пропускают лекции, выпадают из контекста и потом вообще ничего не понимают. Но некоторые действительно научаются. Какой-то небольшой процент вырастает вполне способным. А кому-то вообще не дано. Но это не сразу заметно. Сначала человек может вполне неплохо заниматься, что-то делать. А потом это все уходит куда-то.

— Расскажите, как меняется молодежь, и что вы можете сказать о современном поколении?

— Меняется в лучшую сторону. Сейчас ребята становятся более заинтересованными в творчестве, более подготовленными. Есть проблемы определенные, связанные с плохой ориентацией в культуре и ее истории. Поэтому некоторая невключенность существует, несмотря на интернет, которым, как я уверяю, взрослые дети не умеют пользоваться. Я залезаю в интернет через каждые пять-шесть минут, чтобы прочесть о новом термине или имени художника, которые только что услышал. По итогу этой простой операции у меня много информации скапливается, и я могу воспользоваться ей творчески. А студентов тяжело приучить к такой системе. Они какие-то несистемные люди. Мне легко находить общий язык с молодежью. Это моя обязанность. Я руководитель и должен быть в курсе всего нового и современного, должен все время студентов мотивировать на какие-то подвиги.

— Должен ли, по вашему мнению, творческий человек быть разносторонним? Многие творческие люди не выходят за рамки своей сферы.

— Я думаю, что это его бы расширило. Если фотограф, например, посмотрит какие-то инсталляции, архитектуру, то это только прибавит ему интеллекта,который в фотографии обязательно проявится. Любой человек, который содержателен, будет содержателен во всем.

— Можно ли по одежде, так же как по обложке книги, определить, что за человек перед тобой? И вообще, является ли одежда культурным кодом?

— Говорят, что по одежке встречают. Мне кажется, она о чем-то говорит. Может быть не всегда точно. Потому что есть люди, способные к восприятию такого кода, а есть те, кто может понять все наперекосяк. Тем не менее, одежда в каком-то смысле говорит о человеке. Главное, не судить только по внешности.

— Многие молодые художники часто сталкиваются с проблемой того, что заказчик забраковывает хорошие идеи и требует от художника сделать безвкусицу, но хорошо продающуюся. Что в таком случае делать художнику?

— Такие ситуации бывают достаточно часто. Иногда что-то можно подвинуть, а иногда только расстаться с заказчиком. Бывает, что можно отнестись к этому как к простому заработку, ведь это тоже такая вещь, которую нельзя снять со счетов. В таком случае можно пойти на уступки, но все равно постараться сделать максимально качественно. Ну будет это просто не самая лучшая ваша работа. Такие есть у всех художников, и всегда они существуют. Ничего зазорного в этом я не вижу.

В начале лета электронный проект Cream Soda отыграл лайв для казанских любителей хауса в рамках тура «Красиво». Последний альбом команды получился разноплановым: от фанка и хип-хопа до хауса и этно-ар-н-би. На этот раз музыканты сделали уклон в родной язык и теперь подпевать им стало еще проще и приятнее.

Enter посетил вечеринку Cream Soda и поговорил с Аней, Димой и Ильей о притеснении молодой культуры в России, о сотрудничестве с лейблом Ивана Дорна Masterskaya и том, что символизирует парень с дискоболом в их клипах.

— Ребята, расскажите о вашем коллективе: как распределены творческие обязанности?

Дима: У нас их нет, кроме того, что Аня Романовская поет. Музыку пишем мы с Ильей вместе. Он чаще всего работает над музыкальной техникой и эстетикой звука, а я над текстами: придумываю хуки и тому подобное. У меня под такое слух заточен, так как я воспитан на всяких хитах. А вот Аня круто сочиняет на английском языке — она идеально его знает. Ей достаточно просто уединиться в комнате, и через час волшебный трек будет готов, как, например, Woman. В редких случаях мы добиваем треки вместе, так было с Golden boi.

Иногда идея может ждать своего часа месяцами. Я все свои задумки записываю на диктофон и время от времени переслушиваю и понимаю, что вот это — стопроцентный хит. Кстати, записывать свои мысли на диктофон — очень хороший совет для всех.

— Вы все из одного города?

Дима: Мы с Аней из Ярославля. Илья из Орехово-Зуево.

Илья: А познакомились мы с Димой на promodj.com.

Дима: Единственное, за что я могу сказать спасибо этому сайту. На самом деле он много коллективов свел в свое время.

— Как каждый из вас пришел в музыку?

Аня: В три года я уже пела с мамой песни под фортепиано. У нас это семейное: идеальный слух и талант. Потом я училась в одном ансамбле лет пять. А в 16 лет я стала работать вокалисткой: выступала в разных заведениях.

Илья: У меня музыкальная семья. Папа поет и пишет музыку. В моем возрасте он побеждал в разных конкурсах, тоже по России ездил. А дед с театром катался: подыгрывал на гитаре, пел романсы, на сцене выступал. Он всю жизнь этим занимался, ну, еще параллельно на заводе работал. Вот в такой семье я вырос. Еще у бати был синтезатор со встроенной секвенцией. В 10 лет я за него сел и мне очень понравилось играть. Но мои родители хотели, чтобы я стал инженером, то есть нормальным человеком. Но мне всегда нравилось сочинять музыку. Это как из конструктора «Лего» ты что-то сам создаешь непонятное. Такой синдром бога.

Дима: Мой батя был видео- и аудиопиратом. Поэтому у нас всегда дома была куча музыки и разных клипов: начиная с The Prodigy и заканчивая Scooter.

Аня: В то время в нашей стране слушали «Ласковый май».

Дима: И вот мой батя как раз хотел, чтобы я занимался музыкой, заставлял меня ходить в музыкальную школу. А я хотел гулять, заниматься спортом, борьбой, боксом, драками. Доходило даже до скандалов. Он сказал мне тогда, что я ему еще потом «спасибо» скажу. Но я не говорю «спасибо», я бы занялся музыкой и без всего этого. Вот как Илья, например.

Меня недавно один из моих лучших друзей спрашивал, как я вообще начал писать музыку. Мы с ним когда-то играли драм-н-бэйс. А мне всегда хотелось делать немного другое. И поскольку мне не хватало в России такой музыки, я просто начал писать ее сам.

Аня: Все творческие люди так делают: модельеры, дизайнеры и так далее. Мои подруги сейчас сами шьют одежду по той же причине. Я бы тоже начала шить, если бы не было вот этого всего. У меня в голове есть представление об одежде, которую я бы хотела носить, но ее нет в магазинах.

— А как появилась Cream Soda?

Илья: Изначально это был просто экспериментальный проект. Мы с Димой писали дабстеп и басс-музыку…

Дима: Еще нейрофанк. Это все было с 2008 года. Со временем нам надоела публика, которая приходит на вечеринки в формате дабстепа: разные гривотрясы и говнари. А мы дружили с модниками, которые не хотели приходить на наши вечеринки: на них там мог кто-нибудь блевануть или сальными волосами запачкать.

Илья: Тогда нам захотелось писать что-то более спокойное и эстетичное.

Дима: Поэтому в 2012 году появилась Cream Soda. Тогда были на пике Disclosure, Kidnap Kid, Totally Enormous Extinct Dinosaurs. Эта музыка нас очень вдохновляла. Нас даже называли русскими Disclosure. Знаменательно, что во время записи одного из первых треков мы просто привели Аню на студию и попросили произнести наш джингл. В итоге получилось — «This is Cream Soda, Baby!» Но сначала, я помню, Аня очень стеснялась: не знала, что сказать. Но потом она так разошлась, что мы записали отрезков 20, где она импровизирует.

Аня: This is Cream Soda, motherfucker!

Дима: Точно! Мы до сих пор это иногда используем. Кстати, то, что мы в итоге выбрали — это был один из последних шуточных вариантов, произнесенный шепотом. Так чаще всего бывает, что шуточные варианты берутся в оборот.

Кроме Ани у нас еще была на вокале Лера (Valery Rousseau, — прим. Enter). С ней целый альбом «Пожар» записан. Мы любим экспериментировать с музыкой, с вокалом. Ищем себя. Тогда мы просто пригласили Леру писать музон с нами, она согласилась. Мы круто проводили время: работали, гуляли по городу, она снимала на пленку. Но потом оказалось, что ей не нравится наша музыка. А еще у нас еще пел Леша Доронин из Mana Island.

Клип на трек «Красиво» с одноименного альбома Cream Soda, снятый сценаристом «Вечернего Урганта» Вадимом Селезневым; 2018

— Почему в новом альбоме вы решили остановиться на женском вокале?

Дима: Ответ простой: у Ани крутой голос и она готова работать. Она очень талантливая, как и мы, соответственно. Просто нашли друг друга. Еще там есть голос Вадика Селезнева — сценариста «Вечернего Урганта» — в треке «Время против нас».

— Этот трек посвящен закрытию «Рабицы» и отмене фестиваля Outline?

Илья: Вообще да, но дело не в этих конкретных местах, а в ситуации в целом: из-за того, что запрещают вечеринки, из-за полицейского беспредела.

Дима: Этот трек у меня ассоциируется с закрытием «Рабицы» и со всеми видосами, где чуваков пинали в лицо. А когда отменили Outline, меня это вообще жутко взбесило. «Время против нас» о притеснении молодой культуры в России.

— Сейчас вы являетесь участниками лейбла Ивана Дорна Masterskaya. Как началось сотрудничество?

Илья: Когда наш альбом «Красиво» был на финальной стадии сведения, мы думали о нескольких площадках, куда его можно отправить: Masterskaya, Gazgolder, Xuman Records.

Дима: Да у нас выбора не было.Gazgolder — это рэп, Xuman — это инди. А у Дорна как раз та музыка, которую мы делаем. Тогда мы написали агенту Дорна Даше Евсеевой, спросили, куда это можно заслать. Она скинула ему наш альбом. Чуть позже я связался с ним, он сказал, что только что послушал второй трек с альбома и решил брать нас.

Вообще, мы поддерживаем с Дорном контакт, но не так чтобы мы были лучшими друзьями, а просто обмениваемся музыкой. Он дает нам советы, мы иногда прислушиваемся. Мы очень уважаем то, что он делает в поп-музыке, и не считаем, что быть похожим на Дорна — зашкварно. Наоборот. Он первопроходец в плане нужной поп-музыки в России. Одно время говорили, что Макс Фадеев выкладывал наш «Хэдшот», где был комментарий: «Дорн в женском обличии». Но я не считаю, что это плохо.

Аня: Это окей. Потому что другого «Дорна в женском обличии» нет. Поэтому мы не против, чтобы люди так говорили.

— И как вам работа с Masterskaya?

Илья: Есть свои сложности. Нужно учитывать, что лейбл только запускается. Но Masterskaya нам уже дала большой толчок, за это большое спасибо.

Дима: Они не забивают на артиста. К ним, например, можно обратиться и сказать, что вот у нас клип выходит, и они разошлют его по всем своим источникам. Я думаю, Masterskaya в нас тоже видит потенциал и поэтому, может быть, помогает даже больше, чем другим.

— Поэтому вас так часто загадывает «Афиша» в рубрике «Узнать за 10 секунд»?

Дима: Думаю, изначально Masterskaya заслала наш клип, а потом полюбились мы им. Кстати, мы там тоже недавно были, во «Фрешмэнах». Классные ребята программу делают.

— Многих артистов не смогли узнать?

Дима: Не многих. Из того, что вспоминается — не узнали Мальбэк, Arctic Monkeys и Ssshhhiiittt!. Да все было ровно: мы сидели, потягивали вискарик и много смеялись. Это все-таки развлекательное шоу, вряд ли там кто-то испытывает сложности.

— В марте у вас вышел второй альбом под названием «Красиво» — расскажите о его концепте?

Илья: У альбома нет какой-то четкой концепции. Мы просто хотели сделать что-то более доступное и понятное для слушателей. Здесь все по стандартной поп-схеме: как делал Майкл Джексон или делает Джастин Тимберлейк и все остальные. И это сработало. Раньше мы никогда не делали ничего подобного.

Дима: Проще говоря, мы хотели сделать крутую качественную попсу. Такую музыку, которую приятно послушать с утра, когда едешь с техно-вечеринки.

— В интервью на радио «Маяк» вы сказали, что сейчас вам интересно делать «русскую этнику в хаус ключе». Что вас привлекает в русской этнике?

Дима: В русской музыке есть особая душевность. В ней всегда слышится какая-то тоска, драма. Я думаю, это важно, когда музыка передает характер. Не национальный, а именно характер души.

— Например, трек «Странник» — это уже конечный вариант этнического звучания?

Дима: Нет, будет еще больше. Мы сейчас работаем над треком с предварительным названием «Перелетная птица». Наверное, мы его выпустим ближе к зиме. Вот там будет тотальная славянщина.

— А как вы вводите этнику в свое творчество: на уровень вокала, в музыкальную интонацию или, может быть, используете аутентичные инструменты?

Аня: Все вместе: вокал, тексты и подача.

Дима: Я думаю, еще в Volga можно все услышать. Река и солнце — это же древние боги у славян. А на следующем альбоме будет обязательно коловрат. Это шутка. Я брата отговаривал: он себе на груди хотел набить огромный коловрат.

— Вы записывали альбом «Красиво» в Диево-Городище под Ярославлем. С чем связан выбор места?

Илья: Мы не выбирали его специально, просто у Димы там семейный дом. Это отличный вариант для того, чтобы отвлечься от города и проблем. А еще свежий воздух и Волга рядом — можно ходить купаться.

Дима: И баня там есть. А Аня меня заставляла бегать каждый день. Она говорит, что если пьешь пивко, то надо бегать. А я пил его там каждый вечер — это был рай.

— Есть ли отечественные или зарубежные исполнители, играющие музыку в этно-ключе, творчество которых вам кажется интересным?

Дима: Мне очень нравится Lurmish. Еще меня всегда вдохновлял «Калинов мост», особенно их первые альбомы. Из новой этники я хочу отметить Таисию Краснопевцеву. Она сделала саундтрек для фильма «Находка», который просто вынес мне мозг в хорошем смысле.

— С кем бы вы хотели сделать фит?

Дима: Хочу с Томми Кэшем. У него правильный юмор. С ЛАУД мы готовим музыкальный сериал.

Аня: А я хочу с Ветлицкой и с Constantine.

Дима: Еще я бы хотел спродюсировать трек для Дорна. Если будет такая возможность, мы ее обязательно используем.

— Расскажите о концепте ваших видеоклипов. Что символизирует boy with disco ball?

Илья: Тут можно много всего придумать. Я думаю, что он — это жизнь.

Дима: Но с дискоболом в руках, ведь так веселее. В клипе «Красиво» режиссером и автором идеи выступил тоже Вадик Селезнев. А остальное мы сами придумываем, как можем. Мы сами сняли Volga и «Хэдшот». Просто дедлайн себе поставили: собрали людей, придумали костюмы и декорации, арендовали роллердром на ночь.

Илья: Пока ты сам не начнешь что-то делать, ничего не сдвинется с места. Не стоит никого ждать.

Клип на трек «Хэдшот» с последнего альбома «Красиво» Cream Soda, 2018

— Как проходит ваш лайв-тур?

Илья: У нас уже пять лет гастроли — мы привыкли к этому режиму. А в плане лайва в каких-то моментах проще, в каких-то сложнее. Сложнее, потому что нужно больше оборудования с собой брать. Проще, потому что сет готов и ты знаешь, какую музыку будешь играть и как люди будут реагировать. Лайв дает большую уверенность в себе, чем диджей-сет.

Аня: Я люблю лайвы. Мне очень легко на сцене. Когда мы играли вместе в первый раз в Union bar в Питере, Илья с Димой очень нервничали, а мне было все равно. Я вышла на сцену и все окей.

Дима: Лайв — это как наблюдение за своим детищем, когда ты показываешь зрителю свои треки, в которые вложил душу и на которые потратил много времени. И когда люди кайфуют от этого и хором поют твои песни — непередаваемое удовольствие.

Аня: А еще на живых выступлениях меня часто спрашивают, почему я пою под фонограмму.

Дима: Просто Аня поет идеально, и поэтому у многих возникает такое ощущение. Мы иногда выключаем музыку в середине песни, чтобы она пела акапельно.

— А как вы сохраняете силы во время длительных туров?

Аня: Нужно хорошо спать. Для вокалиста это особенно важно.

— Некоторые музыканты снимают напряжение с помощью алкоголя или наркотиков.

Аня: Это еще больше расходует твои ресурсы. Зачем себя чем-то мотивировать, если ты не можешь без этого делать свою работу? Может в этом случае лучше просто заняться чем-то другим.

Диму: Наркотики — это отстой. Меня вообще не привлекает практика изменения сознания. Но я думаю, что важно уметь бухнуть так, чтобы тебя расслабило, но не в напряг организму. А еще, чтобы восстановиться, нужно ничего не делать на следующий день после работы: просто лежать на диване и заказывать еду на дом, смотреть сериалы.

Аня: Я так не делаю. Я пиццу раз в полгода ем.

— Сейчас вы играете то, что хотите или приходится иногда идти на какие-то уступки в соответствии с запросами аудитории?

Дима: Мы не сторонники компромиссов. Все только так, как мы хотим.

— А что может испортить репутацию музыканта?

Дима: Клипы, как у Федука, где сплошная реклама.

Илья: Не надо становится комерсом. Музыку, которая делается за деньги, сразу видно и слышно. Но, тем не менее, полностью деньги из музыки все-таки нельзя убрать, надо же на что-то жить.

Дима: В этом плане второй альбом стал для нас своеобразным челленджем: сделать что-то качественное, чтобы это могло принести деньги, и не зашквариться.

— Как оцениваете свой результат?

Дима: Девять из десяти. Но вообще, самим сложно оценивать. Когда ты смотришь на себя в зеркало, тебе не кажется, что ты видишь там некрасивого человека.

— Дима, в одном из интервью ты сказал, что сейчас ваша цель — заработать первый миллион. Какие еще у вас есть цели?

Аня: Мы с Димой хотим помочь своим родителям: у нас у обоих сейчас идет строительство.

Дима: А еще мы хотим сделать продюсерский центр: находить талантливых людей и помогать им. Мы, кстати, будем преподавать в Московской Школе Музыки скоро. Пока начнем с небольших лекций и мастер-классов, а дальше как пойдет.

Илья: Вообще хочется еще и культуру продвигать, чтобы поколению будущему было комфортно.

Дима: Мы уже этим с Ильей пять лет занимаемся. У нас свое радиошоу, где мы рассказываем про молодых ребят: кто, где и что пишет. Я очень радуюсь, когда нам новые треки присылают. Хотя 50% из них — какашки, но ничего, ребята развиваются. Нам недавно писал один чувак: он вообще не музыкант, просто послушал нас и решил попробовать написать музыку, чтобы попасть в подкаст. За два года он сделал один трек и отполировал его до такой степени, что мы его поставили. Он был очень рад. Так мы вдохновили чувака на что-то прекрасное. И он потратил свои годы не на то, чтобы насиловать собак, нюхать клей или драться пьяным со своими корешами в подъезде, а на музыку. Это же замечательно.

— Недавно на MTV вышел выпуск «12 Злобных Зрителей», где ваш «Хэдшот» получил достаточно нелестные отзывы. Согласны ли вы с ними?

Илья: Музыка — очень сложная вещь в плане конструктивной критики. Она слишком индивидуальная. Бывает, люди говорят по-настоящему интересные вещи, как советы Дорна, например, к ним мы можем прислушаться. А в остальном критика — вкусовщина или эмоции.

Аня: А в «12 Злобных Зрителей» было так, что один человек просто сказал что-то не очень хорошее и все подхватили. Если бы он начал говорить, что это клево, то и другие были бы уже менее злобные.

Дима: А я ко всему с юмором отнесся.

— Что вы можете сказать о современной электронной сцене?

Дима: Мне нравится, что сейчас в России происходит с хип-хопом. Старики как Баста, Гуф, «Каста», «ТГК» создали мощный пласт для развития нового поколения хип-хоп исполнителей. Кстати, я недавно переслушал «ТГК» и понял, что до сих пор кайфую от треков «Провинция моя» и «Осень весной». У них очень крутые тексты. Вообще, мало кто делает музыку на русском языке, потому что это очень сложно. Чаще всего это выглядит полнейшим зашкваром и вызывает негативную оценку. Вот вы слушали, например, тексты того же самого Элджея? Я уже не говорю о музыке. Мне, например, откровенно не нравится музыка у Федука. Она топорная, слишком попсовая и обычная. А голос и тексты у него очень крутые, особенно трек «Моряк». Но самое главное — не смотреть его клипы.

А из того, кто нравится… «Лауд». Ну вот Виталя пишет такие тексты, которые реально приятно слушать — ничто не режет ухо. Я думаю, у него большое будущее. А еще мне нравится Розенбаум, но это вроде бы не совсем электронная сцена. Он очень душевный. Бывает другая музыка, где много каких-то сложных ходов, социально-политического подтекста. А мы за другую музыку, без такого.

Илья: Да, мы стараемся больше к высокому тяготеть, чем ко всем разборкам социальным.

Дима: В общем и целом, я считаю, что музыка никак не должна относиться к политике.

Илья: И уж тем более агитировать как-то.

Аня: Поэтому «Евровидение» мы не смотрим.

— А чем вы занимаетесь в свободное время?

Дима: Я занимаюсь дизайном одежды. Правда пока только раскачиваюсь, изучаю ткани, технику покраски и обработки. Но у меня уже есть небольшая линейка, хотя она пока только для своих. Еще иногда я рисую на холсте.

Аня: А я преподаю вокал. Люблю ездить за рулем, путешествовать и заниматься спортом, особенно бегом. Также я увлекаюсь изучением европейских языков.

Илья: В свободное время я занимаюсь проектом Locked Club, саунд-дизайном, рекламой и продюсированием. Люблю позалипать в Discogs.

С 14 апреля по 14 мая в РКИ «Штаб» проходит первая авторская выставка казанского художника Macho Pancho. Enter встретился с иллюстратором и узнал, почему он скрывал свое настоящее имя, для чего в процессе творчества важно ошибаться и как в Казани нарушают авторские права.

---

— Как мне к тебе обращаться — Мачо Панчо?

— Конечно (смеется, — прим. Enter). Но вообще меня зовут Алмаз. Раньше я скрывал свое имя, а сейчас отношусь к нему спокойнее. Дело в том, что я никогда не соотносил себя с персонажем «Алмаз». Это такое школьное негативное восприятие себя и чтобы избавиться от него, я придумал Мачо Панчо. В настоящий момент я не привязываюсь к именам, к персонажам и вообще ни к чему, потому что понял, что паспортные данные, в том числе и имя, нужны только системе.

— Ты называешь Мачо Панчо вымышленным персонажем и фантастическим альтер эго. Расскажи, какой он?

— До того момента, как меня стали спрашивать на выставке, где я, а где Мачо Панчо, я об этом не задумывался. Вообще Мачо Панчо — это мои жизненные цели и ориентиры того времени, когда я его придумал. То есть тогда я определил для себя, чего хочу достичь и кем стать, и зашифровал это в своем персонаже. Однако я сильно изменился с тех пор и думаю, что пора уже придумывать новое название. Но это не точно.

— А почему именно слова «Мачо Панчо»?

— Мне просто понравилось, как звучит это сочетание. Слова так встали, что дали мне необходимую энергию и настроение. Это что-то веселое, непринужденное. Другого смысла здесь нет. Если посмотреть комиксы, то и там персонажи носят имена в зависимости от заложенных характеров.

— Почему в твоих рисунках часто фигурирует утка, а в соцсетях — подпись Ugly Duck?

—  Это своеобразный триггер, символ детства. Ну, или напоминание о мечте, которая помогает не сбиться с намеченного пути. Гадкий утенок — это то, с чем постоянно сталкиваются мечтатели — в школе, в универе и на работе они не в своей тарелке. Но если они смогут сохранить свое стремление и не поддаться влиянию общества, то обретут счастье и найдут единомышленников.

Когда я начал мыслить масштабами города, то думал, что все будет иначе. Мне казалось, что вокруг много людей и они-то уж точно поймут меня. Но нет, я по-прежнему гадкий утенок, только теперь уже в масштабах города. Единомышленники, конечно, находятся, но их меньшинство. Потому я их и ценю.

— Ты часто говоришь о том, что сам научился рисовать и достаточно негативно отзываешься о художественно-образовательных учреждениях. Почему?

— В художественных школах могут дать хорошую базу — это огромный плюс. Но на протяжении трех лет изучать академизм — не лучшая стратегия. Мое мнение разделяют многие искусствоведы, историки искусства и современные художники. Все за то, чтобы образование улучшилось, но никто не знает, как это сделать, потому что научить творчеству практически невозможно. Человек обычно сам к этому приходит.

Я сам занимаюсь иллюстрацией, а наши образовательные учреждения гонят всех своих учеников под академизм и мало где развиты другие направления. Я знаю, что в Школе дизайна НИУ ВШЭ есть курсы по иллюстрации, еще Виктор Меламед (российский книжно-журнальный иллюстратор, — прим. Enter) это продвигает. Они пытаются подавать рисунок иначе, чтобы художники делали что-то свое, оригинальное, как это делают самоучки. А по выходу из художки все выпускники с одинаковой, навязанной им стилистикой, но зато с образцовой, отточенной техникой. Мои знакомые, закончившие художку, например, не могут рисовать иллюстрации, потому что они скатываются в академизм, а здесь нужно просто вовремя остановиться и уйти в стилизацию.

Сейчас в открытом доступе очень много хороших книг, курсов и лекций. По сути, этих базовых основ рисунка достаточно для художника. А дальше нужно просто смотреть работы классных художников, перенимать у них что-то, копировать, подражать самовыражаться.

—  Расскажи о других своих проектах, например, о книге Sketch collection vol.1?

— В начале своего творческого пути я делал проект 300 doodles. Это был своеобразный челлендж для себя: нарисовать 300 дудлов за один год. Не просто ради галочки, а чтобы все рисунки были интересные, качественные, с продуманным сюжетом, что сильно усложнило задачу. Вот где был хардкор. В итоге я справился с этой задачей только за полтора года.

Лучшие дудлы я собрал в книгу Sketch collection vol.1. Она стала неким чекпоинтом в моем творчестве. Этот период мне нужно было куда-то упаковать, чтобы освободиться от него и открыться для нового, поэтому я выбрал формат книги. Первую партию разобрали мои подписчики. Несколько я отправил за океан, потому что там художники часто издают скетчбуки с разными иллюстрациями и аудитория их покупает. Часть партии находится в Казани — ограниченный тираж для особых ценителей моего творчества.

Одно время я еще планировал снять короткометражку о проекте 300 doodles. Хотел рассказать, как все это создавалось и что я понял за это время. Но на середине работы над фильмом я остановил себя, поскольку осознал, что это не мой путь.

Потом, где-то в октябре прошлого года, я начал экспериментировать с проектом Line out, о котором уже рассказывал. Но все это для меня уже пройденный этап. Сейчас я занимаюсь развитием концепции искусства неточности — это мой самый главный проект.

—  Недавно ты расписывал стеллаж в рамках проекта IKEA х «ДИЗАЙН СКЛАД», который потом разыграли на моно-маркете. Как тебе сотрудничество такого плана и какие еще классные совместные проекты были в твоей практике?

— Для меня это был интересный опыт, я раньше никогда не расписывал мебель. Как минимум клево, что меня пригласили в проект и дали простор для творчества. Кстати, в этом стеллаже я зашифровал часть философии Мачо Панчо.

Летом прошлого года был совместный фестиваль Tele2 и «Артмоссфера» (биеннале и одноименное творческое объединение — агент продвижения уличного искусства, — прим. Enter). К участию приглашались уличные художники. Об этом мне рассказал мой друг и я подал заявку на участие вместе с эскизом будущей работы. Его одобрили и я должен был перенести его на стену во время самого фестиваля на глазах у зрителей. Но я решил немного отойти от готового эскиза и стал импровизировать. Не знаю, насколько организаторы меня поняли, но уважаемые мной люди это оценили. По итогу получилась та работа на желтой стене, фотографии на фоне которой у меня во всех соцсетях выложены. Кстати, imprecision art начался как раз с этого. Говорят, что сейчас эта работа где-то на фабрике Алафузова валяется. Мне иногда присылают фотки. Нужно организаторам вопрос задать, как так вышло.

Сейчас я сотрудничаю с ребятами Auto Kill из Великобритании. Они заказывают у меня концепты машин в духе постапокалипсиса. Я обожаю с ними работать, потому что наши интересы максимально совпадают. Они дают мне задания, я рисую и отправляю им, после чего получаю ответ: «Чувак, это именно то, чего мы хотели». Кстати, они сами нашли меня в Instagram.

А еще недавно я работал с ребятами из Bazzar (новый бар на Профсоюзной, который откроется в мае, — прим. Enter), расписывал у них часть интерьера. Там мы еще сняли классное видео, скоро уже будет в сети.

— К слову об интерьере. Некоторое время назад у тебя был конфликт с кафе «Лось и Лосось», где иллюстрация на одной из стен скопирована дизайнером с твоей работы. Скажи, получил ли ты компенсацию?

— Нет. Я хотел заняться этим вопросом серьезно, но у меня не было времени ходить по судам. Я изучил авторское право и понял, что все за мной. У меня даже есть видеодоказательство, где я создаю этот рисунок как раз на фестивале Tele2 и «Артмоссфера». Это закрепляет за мной авторское право. А простыми разговорами дело решить не удалось. Но меня расстраивает больше всего, что такая история произошла в моем родном городе. Другое дело, если бы ребята из Москвы не пошли мне навстречу или где-нибудь в Европе. А тут прям под носом скопировали. Могли же просто меня самого позвать разрисовать эту стену.

—  А как ты оцениваешь творчество своих коллег — других казанских художников?

—  Я не хочу обсуждать других художников, но в тоже время мне есть что сказать. Я знаю, что некоторые ребята работают по принципу: «Зачем лишний раз заморачиваться, для Казани все равно пойдет». Я крайне не согласен с таким отношением. Нужно самому развиваться и потом общими силами развивать искусство в своем городе. Поэтому пока что с творчеством в Казани все не супергуд. Радует, что у нас проходят лекции по искусству и выставки. Народ начинает интересоваться. Но хороших художников по прежнему очень мало. Или они уезжают из Казани почему-то, как Серега Ключников, например — он пару лет назад в Питер переехал. Я не собираюсь никуда уезжать, потому что в нашем городе есть все для творчества.

Вообще, искусство должно со всех сторон равномерно развиваться. Когда дофига художников и это никак не поддерживается — одно дело. Другое же, когда все для этого есть, но художников нет. В Казани отчасти такая история. У нас люди постоянно пытаются запустить всякие творческие проекты: организовать выставку или снять фильм про казанских художников. Но потом встает вопрос: «А кого выставлять-то? А про кого фильм снимать?»

— Чем ты увлекаешься помимо рисования? Например, какую музыку слушаешь или какие фильмы смотришь?

— Помимо рисования? Не, не слышал (смеется, — прим. Enter). Мне нравится постоянно экспериментировать со своим творчеством. Например, я люблю рисовать под саундтрек из инди-игры Inside. Фишка в том, что трек был создан с помощью специальных микрофонов: разработчики записали звуки в том виде, в котором человек их слышит внутри своей головы.

Еще я практикую осознанные сны. Это определенное поле свободы, где можно и полетать и по стенам домов попрыгать. Можно даже свои будущие рисунки увидеть. Я однажды открыл свой артбук во сне и увидел там новую работу. Потом проснулся и по памяти перенес ее на бумагу.

Вообще, я осторожно отношусь к потреблению информации. Возможно, поэтому я еще не посмотрел некоторые культовые фильмы. Но когда я захочу новизны, то все-таки решусь посмотреть «Звездные войны».

Я фанат «Бойцовского клуба». По нему могу целый 300-страничный артбук нарисовать: различные раскадровки, зарисовки движений поз актеров, детали, декорации, костюмы, персонажи и их эмоции. Для меня это целый вагон полезной информации.

— Как ты проводишь свободное время?

— Свободное время я как раз и уделяю творчеству. Утром могу поработать над каким-нибудь проектом, днем поехать расписывать стену где-нибудь на одной из улиц города, а вечером под неоклассику погрузиться в рисование для себя.

— Какие у тебя дальнейшие художественные планы?

— Выставка ознаменовала новый этап в моей жизни. Раньше я особо никому не показывал свое творчество, кроме друзей. Рисовал для себя,а зарабатывал фрилансом или подрабатывал дизайнером и так далее. Если в Казани аудитория примет то, что я делаю, я смогу начать этим зарабатывать. Сейчас я как раз заканчиваю многие свои коммерческие проекты. А если что-то пойдет не так, то буду думать, что делать дальше. Я скопил немного денег и в ближайшее время планирую отдохнуть от работы, чтобы сформировать новую модель жизни. В идеале я хочу заняться преподаванием и продвижением imprecision art, так как на это уже есть спрос.

Фото: Анастасия Шаронова

Обкусанные ногти и ободранные заусенцы могут стать серьезным препятствием на пути к успеху как в профессиональной сфере, так и в личной жизни. Но если предложений по части женского маникюра так много, что само явление уже превратилось в мем, то у мужского есть свои особенности.

Enter выбрал семь мест в Казани, где делают мужской маникюр и куда без зазрения совести может прийти как молодой предприниматель в костюме Hugo Boss, так и вчерашний школьник в спортивках Supreme. Принципиально важно, что розовых пони и девочек с бигуди на головах здесь не будет.

---

Portos

Интерьер привычного барбершопа поможет преодолеть смущение от процедуры, которое, возможно, будет возникать на первых порах. Адекватные цены и стильное пространство являются верными спутниками этого места, а также в Portos обещают исключительный сервис и хорошую компанию. Для тех, кто хочет сэкономить деньжат на кружку крафтового пива, выбор очевиден.

Стоимость:
от 400 ₽

Режим работы:
Понедельник — Воскресенье 10:00-22:00
Адрес:
ул. Щапова, 43
ул. Чистопольская 20/12

---

Luciano

Спа премиум-класса может похвастаться особыми посетителями: начиная с казанской богемы и заканчивая звездными гостями третьей столицы. Это место для тех, кто привык ни в чем себе не отказывать. Помимо маникюра специалисты ногтевого сервиса также предлагают процедуры по уходу за ногтями, кожей рук и даже ног. Плюс комплекса в том, что он объединяет под одной крышей спа, Beauty Clinic, отель, ресторан и фитнес-клуб. Поэтому, если уход за руками особенно утомляет, можно переместиться в массажный кабинет.

Стоимость:
от 1 200 ₽

Режим работы:
Понедельник — Пятница 07:00-23:00
Суббота — Воскресенье 08:00-22:00
Адрес:
ул. Островского, 26

---

«Счастье»

Салон с синдромом отличника, который всеми способами пытается доказать, что он — лучший в Казани. Во-первых, хорошей оценкой на Flamp — 4,9 из 58 отзывов — отличный показатель для регионального заведения. В основном посетители хвалят «Счастье» за умелых мастеров, а особенно специалистов ногтевого сервиса (и ничего, что все эти 58 отзывов оставили девушки). Во-вторых, участием и победой в 2015 году в шоу «Битва салонов» на телеканале «Пятница». А лояльные цены, широкий ассортимент услуг и современное косметологическое оборудование завершают образ.

Стоимость:
600 ₽

Режим работы:
Понедельник — Суббота 09:00-21:00
Воскресенье 10:00-18:00
Адрес:
ул. Голубятникова, 26А

Wonderbrow

Студия красоты расположилась Профсоюзной улице — аналоге петербургской Рубинштейна. Выйдя отсюда, можно отправиться прямиком в ближайший бар и гордо встать за диджейский пульт или не менее гордо сесть за стойку, привлекая внимание хенд-фетишисток своими мужественными руками. Студия отличается стильным интерьером, сочетающим в себе различные фактуры: кирпичные и гладкие стены, выкрашенные в белый, персиковый и мятный цвета, дизайнерскую деревянную мебель и свежую зелень комнатных растений. Контрольным выстрелом является то, что каждому посетителю здесь предлагают чашку ароматного кофе или бокал вина для поднятия настроения.

Стоимость:
600 ₽

Режим работы:
Понедельник — Воскресенье 10:00-22:00
Адрес:
ул. Профсоюзная, 1

---

«Салон красоты В. Штольца»

С именем Владимира Штольца связана целая эпоха — он одним из первых развивал индустрию красоты в Республике Татарстан и поднял парикмахерское искусство на высокий уровень. Это место всегда славилось не только уровнем услуг класса люкс, но и качественным сервисом, и даже спустя годы качество остается прежним. Мастера «Салона красоты В. Штольца» не идут на поводу у трендов и моды, а просто продолжают делать свою работу хорошо, качественно и дорого. В изысканном интерьере салона комфортно себя будут чувствовать любители классики и строгой лаконичности.

Стоимость:
1 000 ₽

Режим работы:
Понедельник — Воскресенье 10:00-21:00
Адрес:  
ул. Четаева, 4

---

Студия маникюра «Бурлеск»

В студии маникюра на Пушкина есть полноценный мужской зал NailBar — место для тех, кто принципиально хочет провести границу между мужским и женским маникюром и не желает соседства с дамами во время процедуры. Мастера студии уверенно заявляют, что их клиенты всегда остаются довольными видом не только своих аккуратных рук, но и ног, так как в NailBar делают и мужской педикюр. Спокойная обстановка, удобные массажные кресла, свежесваренный кофе и собственная парковка в центре Казани привлекут занятых мужчин, у которых есть совсем немного времени, чтобы привести себя в надлежащий вид перед важной встречей или в рабочий перерыв.

Стоимость:
от 600 ₽

Режим работы:
Понедельник — Воскресенье 10:00-22:00
Адрес:
ул. Пушкина, 29А

---

Beauty Room Loft

Студия красоты располагает стильным интерьером в стиле лофт: никаких розовых стен и наклеек в виде бабочек и сердечек. Beauty Room Loft порадует особо педантичных клиентов своим образцовым и практически дотошным соблюдением гигиены до и во время процедуры. Посетители студии отмечают стерильную чистоту используемых инструментов и наличие индивидуальных крафт-пакетов. Еще одним весьма весомым аргументом в пользу Beauty Room Loft является возможность прийти на маникюр без предварительной записи. Поэтому если идея привести свои руки в порядок пришла внезапно в разгар рабочего дня, то здесь, скорее всего, удастся ее реализовать.

Стоимость:
500 ₽

Режим работы:
Понедельник — Воскресенье 10:00-22:00
Адрес:
ул. Декабристов, 83

В начале апреля уфимское трио «ЛАУД» выступило перед казанской аудиторией в Jam Bar в рамках тура «Весенний круиз». Электронщики известны своим умением делать качественный хаус и сочетать несочетаемые вещи, начиная с музыки и заканчивая исполнителями фитов в одном альбоме.

Enter посетил выступление «ЛАУД» и поговорил с участниками о влиянии фенола на уфимских музыкантов, о том, как нужно одеваться на танцы и что получится, если соединить мемфис и джангл.

---

— Почему вы решили заниматься музыкой?

Сергей: Когда я начал заниматься музыкой, мы [с ребятами] еще не были знакомы.

Мы просто катались на скейтах вместе. И так получилось, что в начале 2012 года я завязал со скейтом, начал писать Boom Bap биты. Купил себе Akai и смотрел на YouTube обучающие видео. Потом наши интересы с Виталиком пересеклись: мы стали вместе тусоваться и решили делать музыку, не хип-хоп, а уже что-то новое. Так появился первый проект «ЛАУД Ностальгия». Тогда многие высоко оценили наше творчество, что нас вдохновило. А дальше мы уже перешли на более электронную музыку.

Виталий: Да мне кажется, все намного проще было. В один момент я просто приехал к Сереге и сказал: «Все, надо придумать что-то другое». Он делал биты, причем делал их очень клево. Я вообще в тот момент не соображал, как устроена музыка. И мы просто взяли и сделали: собрали релиз за неделю. И все. «Ностальгия» была просто шуткой — музыкой, построенной на старых семплах. Тем не менее она была очень хороша, до сих пор слушаем.

Рамиль: Где-то в 14 лет я увидел, как чувак записывался в студии, и это меня очень вдохновило. Потом я попал на выпускной своего брата, там его друг скретчил на виниле (скретч — звуковой эффект, получаемый ручным продергиванием звуковой дорожки, — прим. Enter). Я подошел к нему и сказал, что хочу научиться так же. Потом я начал диджеить и параллельно открывать для себя крутых артистов. DJ Premier, например. Тогда я узнал, что он сам делает музыку, и начал изучать саунд-продюсирование. Я долгое время делал биты, а через некоторое время появилась новая волна хауса — роу-хаус или что-то около того. Это показалось мне интересным и необычным. Примерно тогда же мы и сконнектились с ребятами, и наши музыкальные интересы совпали.

— А насколько для музыканта вообще важно специальное образование?

Сергей: Его отсутствие наоборот помогает.

Рамиль: Да, согласен. Больший интерес появляется, когда голове нет никаких стандартов, каких-то заученных тем. В процессе обучения преподаватели обычно разрушают все твои представления о музыке и какие-то задумки, заменяя их своими «правильными» основами.

Виталий: Мы однажды пытались записать трек с профессиональным музыкантом, но ничего не получилось, так как он все усложнял. Мы пытались донести до него, что вот берешь аккорд, повторяешь его три раза и будет круто. Потому что этот аккорд хитовый и звучит классно. А человек бьет себя в грудь и говорит, что так неправильно, так не должно быть, и начинает играть целую симфонию, очень сложную для простого слушателя.

— Для чего вы делаете музыку? Кто-то — ради развлечения, кто-то хочет передать какой-то важный месседж людям, кто-то — сделать себе имя, заработать, а кто-то и вовсе об этом не задумывается.

Рамиль: Я уже просто не могу этого не делать. Для меня это часть жизни.

Сергей: А мне интересно что-то сделать и показать это людям, чтобы им очень понравилось. Азарт только в этом.

Виталий: У человека широкий спектр приятных ощущений: есть гастрономическое удовольствие, есть сексуальное, а есть музыкальное. И вот эмоции от музыки невозможно получить никаким другим способом. Когда ты делаешь трек и понимаешь, что он крутой, тебя с головой уносит — эти эмоции не сравняться ни с чем. Это как наркотическая зависимость: когда ты уже что-то попробовал, потом тяжело от этого отказаться.

— Вы делаете достаточно легкую, танцевальную музыку. Как вы относитесь к «серьезной», мрачной музыке с тяжелыми текстами?

Сергей: Хорошо.

Виталий: Я люблю мрачную музыку. Да все слушают ее.

Рамиль: Музыка — это же настроение.

— Судя по последним релизам, у вас всегда хорошее настроение.

Виталий: Это концепция «ЛАУД». Мы и по жизни стараемся быть позитивными.

Рамиль: Но у каждого из нас есть свое альтер эго. Вот у Виталика есть темная сторона — сольный проект Talyfromloud.

Виталий: Это своеобразная отдушина для меня, чтоб отвлечься.

— Ваш прошлогодний «ТанецГолосЗвук 2» выделяется большим количеством самых разнообразных фитов. Скажите, как вы выбираете тех или иных исполнителей для сотрудничества?

Рамиль: Самый главный критерий заключается в том, чтобы творчество этого человека нам нравилось.

Сергей: Сначала рождается музыка, и только потом становится ясно, кому она подойдет.

— С кем вам больше всего понравилось работать? Какой фит вы считаете самым удачным?

Виталий: Мы не можем никого выделить — все очень разные. Как и фиты — их нельзя сравнивать, так как они заходят под разные настроения. Есть что-то веселое, есть что-то более грустное, более дерзкое, более экспериментальное.

Виталий: Да, все происходит достаточно спонтанно. К тому же артисты, с которыми мы работаем, это наши друзья и мы знаем их достаточно давно. И понимаем, что им может понравиться.

Мини-фильм «Анноу», в котором звучит совместный трек «ЛАУД» с RAW TAKES с предстоящего альбома «ТанецГолосЗвук 3»

— Вообще, для многих музыкантов фиты — способ раскрутиться, а для вас?

Виталий: Для нас это просто голос — одна из составляющих концепции «ТанецГолосЗвук» (далее «ТГЗ», — прим. Enter).

— По-вашему, кто из коллег вносит большой вклад в развитие российской электроники?

«ЛАУД» (хором): Cream Soda!

Виталий: SP4K — очень интересный парень, Федя i61 делает много клевой музыки, наш земляк и старый друг Пантерабог — парень с кучей имен и сайд-проектов.

Сергей: Да и вообще, почти в каждом городе много хороших электронщиков. А, Никита Зимов еще — он художник, а как музыкант только недавно начал себя позиционировать. Короче, можно очень долго перечислять.

— А кто все портит?

Сергей: Элджей (смеется, — прим. Enter). Ну, блин, не знаю, конкретно в электронике реально нет такого хейта, как в рэпе, например.

Рамиль: Я Элджея не могу воспринимать вообще.

— Разве он делает электронику?

Сергей: Нет, мы просто решили проехаться по Элджею.

— Как вы думаете, почему сейчас такое количество популярных музыкантов из Уфы?

Виталий: Фенол. В 90-е годы, как раз когда мы все родились, у нас в Уфе была авария на станции. Короче, из-под крана текла химическая вода. А дальше все как в фильмах про супергероев: она заразила большинство уфимцев, у которых появилась способность к крутому творчеству.

Рамиль: Это не распространенный миф.

Виталий: А если серьезно, то так случилось, что мы все из одной тусовки. Хоть мы и занимались разными делами, но почему-то всегда были вместе и держались рядом.

Рамиль: У нас город вроде бы большой, но все, кто в теме, всегда пересекались.

Сергей: Это такая уфимская коалиция.

— Можете ли вы сделать прогноз, как изменится российская электронная музыка в ближайшее время: какие тенденции будут на волне, а что перестанет быть в топе?

Виталий: Фундаментальные жанры, такие как джангл, электро и брейкбит снова выйдут вперед.

Сергей: Либо смесь чего-то с чем-то, например, того же электро с джанглом. В России никто такого еще не делает, а мы вот решили начать.

Виталий: Такое делали «Гости из Будущего», когда только начинали. Они тогда выпустили релиз «Время песок», и его просто никто не понял.

— Концерт во флагманском магазине Nike и выступление от Jagermeister Indie Awards: каково работать с крупными брендами? Было ли еще что-то подобное в истории «ЛАУД»?

Сергей: Да, было. Мы работали с Nike, adidas и Puma. А вот совсем недавно писали музыку для рекламы одной очень крупной фирмы. Но она еще не вышла в свет, поэтому мы не можем рассказать подробности. Скажем только, что это мировой бренд.

Рамиль: Это хороший опыт на самом деле и хочется, чтобы такого сотрудничества было больше.

— В этом году вы планируете выпустить «ТГЗ 3». Один из треков с RAW TAKES уже прозвучал в мини-фильме «Анноу». Скажите, какими еще совместками порадуете слушателей?

Рамиль: Это большой секрет. Дело в том, что все еще в процессе и говорить что-то наверняка мы не можем.

Сергей: В планах много артистов, причем немало необычных и неизвестных. Но будут и наши друзья: i61, tveth, Basic Boy, Thomas Mraz, Jeembo и так далее. А еще на новом альбоме Виталик будет петь.

Рамиль: Да, самое главное, что у нас появится уже свой голос.

— Виталий, и как тебе петь?

Виталий: Нравится. На самом деле я полжизни писал тексты и хотел их исполнять. Но непонятно почему всегда стеснялся.

— 18 марта вы выпустили EP «Танцевальный Ритм» для ценителей инструментальной стороны вашего творчества. Скажите, в плане работы над альбомом, какой формат вам ближе: «Танцевальный Ритм» или «ТГЗ»?

Сергей: «Танцевальный ритм» — все-таки больше для ценителей электронной музыки, которую от нас ждут. Наша публика делится на два лагеря: те, кто жаждет «ТГЗ» и те, кто говорит, что нафиг вам это все, если вы делаете классный хаус. Но лично я больше от «ТГЗ» кайфую.

Рамиль: Мне кажется, у нас хорошо получается совмещать, и как раз в этом и рождается уникальность какая-то. Если с «ТГЗ» убрать голоса, то получится та же хорошая электроника.

Виталий: Нам интересно работать с голосами, с талантливыми людьми. От совместной работы получаешь невероятные эмоции.

— 31 числа у вас начался «Весенний круиз». Вы уже выступили в Ярославле. Какие впечатления?

«ЛАУД» (хором): Очень крутые.

Виталий: На самой тусовке я и напился, и влюбился, и снова чуть куда-то не уехал. Меня ребята всегда ловят в такие моменты. В последнее время у меня часто такое бывает. Я не знаю, что со мной происходит. Это весна скорее всего.

— А чем вы еще занимаетесь, помимо своих музыкальных проектов?

Сергей: Это только про музыку вопрос? Мне, вообще, юриспруденция интересна. Я уже отучился на эту профессию и раньше работал…

Рамиль: …Отработал он уже свое…

Виталий: Блестели звезды на плечах (смеется, — прим. Enter), так скажем. А я больше половины своей жизни профессионально занимался скейтбордингом. Грубо говоря, если бы я переехал из Уфы в ту же Москву или в Питер вовремя, то моя жизнь была бы совершенно другой. Я, может, состоял бы в Олимпийской сборной — такая у нас сейчас есть, был бы спортсменом. Но я выбрал другой путь.

— Не жалеешь?

Виталий: Нет, я сейчас катаюсь в свое удовольствие. И буду продолжать. Сережа тоже занимался скейтбордингом, но сейчас каждый из нас отдает всего себя музыке, потому что мы поставили на кон все: силы, деньги и так далее.

Рамиль: А я работал в сфере земельных отношений. И недавно окончил университет. Когда я начал работать, то понял, что это не совсем мое и больше я тяготею к музыке. Но все равно решил получить образование — лишним не будет.

— Когда вы сами в последний раз были на тусовке?

Виталий: Да мы постоянно на них бываем. Всегда ходим на выступления к друзьям.

Сергей: Наш менеджер Никита Easy Fresh Wezer — арт-директор «Грибоедова» (клуб в Санкт-Петербурге, — прим. Enter), поэтому мы часто там зависаем.

Рамиль: Всегда надо быть в курсе тусовок и всего остального.

Виталий: Мы начинаем свой день с мониторинга интернета, смотрим, что в мире происходит с музыкой, модными тенденциями, одеждой, дизайном и так далее.

— Недавно вы подготовили «Одежду для танцев» при поддержке WOLEE. Расскажите об этом проекте и как вообще нужно одеваться на танцы?

Сергей: Как на свидание.

Виталий: Так, чтобы было удобно. Мы давно хотели сделать свою одежду, чтобы люди в ней ходили на танцы. Хотя бы потому, что нас об этом просили очень долго.

Рамиль: Многие даже гадали, как будет выглядеть наша одежда и постоянно спрашивали, во что мы сами одеваемся. Мы, кстати, сегодня как раз в наших футболках.

Сергей: Дальше будет больше.

— Теперь «ЛАУД» будет вместо Гоши [Рубчинского]?

Сергей: Да, он просто испугался (смеется, — прим. Enter).

Рамиль: Кто это?

Виталий: На самом деле Гоша наш друг, поэтому все в порядке.

Клип на совместный трек «ЛАУД» и Kreem — «Cекси», 2017

— Среди товаров в вашем паблике «ЛАУД», помимо одежды, можно найти еще и альбомы. Как часто их покупают?

Сергей: Сейчас уже многие стали покупать.

— А вы сами платите за музыкальный контент?

Сергей: Да, у нас у всех подписка на Apple Music. За это всем музыкантам, которых мы слушаем, капают деньги. Так и должно быть.

Виталий: Конечно, многое из того что мы слушаем не найти на «привычных» площадках.

Рамиль: За последние пару лет музыкальная индустрия получила большое развитие: артист стал получать за свою работу хоть какие-то деньги.

Сергей: Сейчас даже за прослушивание во «ВКонтакте» платят.

Рамиль: Но все-таки основная прибыль у музыкантов идет с концертов.

— Чего вы хотите достичь в музыкальной сфере? Есть ли какая-то граница, перешагнув которую, вы бы сказали, что ради этого стоило делать музыку?

Рамиль: Ты должен постоянно придумывать что-то новое и сохранять к себе интерес, но не всякими дешевыми скандалами, а именно музыкой и творчеством. Работать на международном уровне — вот это успех, и уже после этого я задумаюсь, как мне выйти на межгалактический.

Виталий: В моем понимании самое сложное и важное в нашем деле — донести до масс хорошую музыку и сделать так, чтобы у публики в головах хоть что-то поменялось. Я мечтаю, чтобы люди перестали слушать плохую музыку, которая составляет 80% от той, что играет по радио: безвкусный прогрессив-хаус или тот же Элджей, к примеру. Было бы хорошо, если бы и коммерция стала стильной. Я думаю, что уже можно сказать, что «ТГЗ» — это коммерческая поп-музыка, но она качественная.

Рамиль: Я уже стал замечать, что среди поп-музыки потихонечку появляются хорошие исполнители. Feduk, например. Когда слышу его трек по радио, мне спокойно и я радуюсь. И еще Антоха МС.

Виталий: Главное — достичь такого уровня в России, чтобы ни от кого не зависеть. Как Иван Дорн. Он сейчас взял и сделал что-то экспериментальное, андеграундное, но люди это слушают — просто потому что Ваня может.

Сейчас многое из того, что мы хотим делать, аудитория может просто не понять, но мы хитрыми шажками движемся в этом направлении. Вот тот же трек из фильма «Анноу» с RAW TAKES. Там есть просто жесткий мемфис — это музыка гангстеров из Мемфиса, которые убивают друг друга. Полный андеграунд.

Рамиль: Мемфис — это вообще забытый жанр. Его никто не слушал, он остался только на кассетах, но сейчас возвращается. Да даже мы играем его на хаус-тусовках, и всех это начинает качать.

Сергей: В этот жанр мы воткнули еще и джангл — это вообще дико странно.

Рамиль: То есть эксперимент — наш девиз.

— А вы читаете комментарии о своем творчестве в интернете? Важно ли вам мнение аудитории?

Рамиль: Да, мы читаем комментарии.

Сергей: Мне кажется, из всех отзывов где-то только 20% негативных. Это очень хороший показатель.

— И как вы относитесь к этим негативным отзывам?

Сергей: Как сказал один человек: «Пишите комментарии: нам все равно не интересно».

Виталий: Если критика конструктивная, ее всегда приятно читать. Такие комментарии мы готовы принять к сведению.

Рамиль: А если это хейт, то мы смеемся.

Виталий: Да блин, это же интернет. Как можно воспринимать комментарии всерьез? Это просто белый шум.

— Недавно стало известно, что вы выступите на Faces & Laces 2018. Какие еще планы на год?

Рамиль: Мы планируем выезды за пределы России.

Виталий: Поедем в Таллин, в Ригу. Летом будет много фестивалей, в том числе и в Уфе. И еще на многие зовут, но пока все в секрете!

Фото: Soul Man